Боярыня

Брэйн Даниэль

Я, вспомнив, подняла руку. Вот так, без одежды, я могла бы с мужем расправиться без труда.

— Что, матушка?

— Милостивую мне дай, — потребовала я. — Со мной будет.

К тому, что при любом распоряжении возникает суматоха, я притерпелась моментально. С чем это было связано, меня волновало мало, я сказала себе, что нервировать меня это не должно. Наталья передала мне фигурку медведицы, и я аккуратно сжала ее в кулаке.

— Ай, матушка, дай мы тебя переложим, — предложила Наталья, и мне опять пришлось вытерпеть несколько неприятных минут

с причитаниями, суетой и ахами. Зато потом я утонула в мягкой перине, накрытая тяжелым одеялом, и хотя лежать я могла только на спине…

А могла бы на соломе, осекла я себя.

В опочивальне тоже были мутные окна. Что-то светилось там, за ними, может, магия, может, северное сияние. В углах, подальше от моей кровати, трепыхались свечи в высоком напольном подсвечнике… у него должно быть название. Девицы, тихо щебеча, разошлись по углам, и, повернув голову, я увидела, что они укладываются спать вдоль стен на каких-то полатях — или лавках.

— Наталья?

— Ай, матушка? — отозвалась она. — Я приберусь да прослежу, чтобы все добро было. Ты вон девкам кричи, ежели что.

— Можно их отсюда убрать? Выгнать? Вон, — сбивчиво объяснила я. Мысль, что мне придется делить свою комнату с кучей людей, прогоняла сон начисто. Спальня боярыни похожа на хостел — да черта с два! — Я не хочу, чтобы они тут спали.

Наталья застыла надо мной изваянием. Скорее всего, ничего более необычного она от своей хозяйки не слышала никогда, а я потребовала что-то на уровне хорошо если не неприличного. А где спал боярин? Тоже здесь? И зачинала я свое дитя в присутствии всех этих…

О боже.

— Боярыня-матушка, — протянула Наталья. Я была непреклонна.

— Всех вон, — и, поманив ее, прибавила: — Может, одна из них моего мужа порешила. Вон.

Или сама Наталья, ухмыльнулась я, отправила моего супруга к Пятерым. Кто угодно, я и себя саму не исключала. Самое скверное…

Мой довод сработал. Наталья без малейшего смущения сдергивала девушек с лавок и толкала их к двери, они даже не роптали. Последней вышла Фроська, я заметила у нее небольшой животик и подумала — она тоже беременна. А Наталья, как ее назвали и Фроська, и Аниська, — кормилица. Только чья? Вряд ли моих падчериц или их малышей, стало быть, есть еще какие-то дети?..

— Позже приду, — оповестила меня Наталья и тоже вышла. Я лежала, слушая звуки дома и улицы.

Низкий вой ветра в трубах и воздуховодах. Трещит печка — совсем тихо, но очень недалеко. И жарко. Я протянула руку, стянула с себя одеяло. Хотелось поправить подушку, но я не могла и лишь поерзала, устраиваясь удобнее.

Опочивальня была немаленькой. Повернув голову, я рассмотрела вдоль стены, помимо лавок, теперь пустых, несколько сундуков. На одном из них что-то лежало — наверное, мое платье. Свечи застыли, никто не тревожил воздух в комнате, но я вдруг ощутила, что я не одна.

Вместо фигурки богини мне нужно было просить нож?..

Шевеление донеслось с другой стороны, я резко повернула голову, и движение напомнило мне, что это неосмотрительно, но мне на

боль в затылке было сейчас плевать — там, где слышалось чье-то присутствие, была печь, огромная изразцовая печь; уже почти прогоревшие, хрустели покрытые оранжевой россыпью огоньков поленья, и темная тень ступила на приставленную к стене лестницу.

Крикнуть я не успела.

— Полно, матушка, я это, Марья, — раздался скрипучий старческий голос, и я испытала невероятное облегчение, пусть преждевременное: любая старуха со мной, беременной, справится без труда. — Поди, Наталья-то ругаться будет, ежели я тебя оставлю, а сама на печи буду. Ох, старость не радость-то…

Старуха слезла, проковыляла до подсвечника, взяла одну из свечей, но близко ко мне не подошла, села на лавках. Свет падал на ее лицо — совсем как сморщенное яблочко.

— Лежи, лежи, матушка, я, чай, получше Натальи-то тебе подсобить смогу, — сказала Марья. — Сколько уж я приняла чад, одним Пятерым ведомо.

— А сама не знаешь? — улыбнулась я.

— Откель, матушка? Грамоте меня разве кто учил? — Марья вытянула вперед руку, растопырила пальцы. — Вона, больше, чем пальцев. А насколько, не скажу.

— Ты повитуха, — уверенно сказала я — и ошиблась. А потом подумала — знает ли Марья, что произошло с моим мужем?

— И повитуха, — кивнула она. — Стара я стала. А как молода была, и принимала, и кормила. Вона, теперь Наталья вместо меня. А у меня уж ни молока, ни мощи. Но ты, матушка, не бойся. Ножки поверху — значит, все хорошо будет. Готовься да Милостивой молись.

Едва ли не впервые я осознала, что скоро мне предстоит рожать. Несколько часов, а может, и дней невероятных мук с неизвестным исходом. Ни врачей, ни лекарств, одна лишь… воля Пятерых и умение повитухи.

Наталья, выходит, кормилица. Она здесь специально для того, чтобы выкормить моего ребенка. А где ее малыш?..

— Я готова, — спокойно сказала я. У меня разве есть выбор? — Страшно только.

Марья зашевелилась. Губы ее шевелились тоже, словно она собиралась сказать мне нечто скверное.

— Страшно, — повторила она наконец. — Я говорила боярину-батюшке Пелагею отослать, пока ты в тяжести, а он меня рази из старости, да что обеих боярышень кормила, плетьми высечь не повелел… Не то думаешь, матушка моя, ты на доброту Милостивой уповай. Родится младенчик крепенький да здоровый. Срок-то у тебя хороший, не то что у боярыни Настасьи был.

Она меня запутала и запугала всерьез.

— Ты про мать Пелагеи и Анны?

— А про нее. Вона, двоих-то в срок не доносила. А кто доносит? А хоть выжили обе! — проворчала Марья. — А бабка повивальная пришла, я уж не справлялась да с ног валилась. Да и отослали меня. Вот бабка та ножки Пелагее и поломала, у меня бы рука не поднялась. А боярыня-матушка разродилась да к вечеру и отошла, истекла кровью. Три дня мучилась зоренька наша…

Я положила руку на живот, чувствуя, как разом захолодели пальцы. Наорать на старуху за ужасы или поблагодарить, что хоть в чем-то она меня просветила?