Боярыня
Шрифт:
Наталья загораживала меня от взгляда дьяка, и это ему не нравилось. Он перестал топтаться на одном месте, сделал в сторону пару шагов, Наталья обошла меня и встала стеной, как стояла.
— Не гневил бы Пятерых, — проворчала она. — Завтра придешь. А и матушка-боярыня, может, чего и вспомнит.
— Откуда знаешь, что боярыню ударили? — быстро спросил дьяк.
— Да что ты, сам не видишь? — Ах вот оно что, дошло до меня, вот в чем причина, что она меня закрывает от его взгляда. — Матушка-то простоволоса, сама не дает ни волосник надеть, ни кику! Ай, человече государев, позору не оберешься. Не
— Там моры, кормилица, — пискнула Аниська тоненько, что никак не вязалось с ее крепким обликом.
— Нет мор! — обозлилась Наталья. — Вон и дьяк с мороза пришел. Есть там моры, дьяк? Нет мор, а ну пошла! Придет пора матушке разрешаться, а ты все телиться будешь?
— А ну встань, боярыня Головина, — велел вдруг дьяк негромко, и Наталья оборвала ругань на полуслове. — Встань, встань, пройдись.
— Сдурел, истинно сдурел, — проворчала Наталья, поворачиваясь ко мне. — Что, матушка, изволишь исполнить или почивать пойдешь?
Последние два слова она выделила, я догадывалась, что неспроста. Она все еще загораживала меня, с непокрытой головой, от взгляда Воронина, и, сдвинув брови, корчила смурные рожи, мол, спать иди, боярыня глупая, но мне показалось, что и дьяк не просто так велел мне встать.
— Исполню, — тихо, почти неслышно сказала я и громче прибавила: — Подняться помоги мне.
— Ай, матушка, слушала бы ты меня, — проворчала Наталья, но перечить не стала. Привычно взяв под мышки, она поставила меня на ноги, покачала головой, схватила со стола какую-то недоделанную расшитую тряпку и накинула ее на меня. — Ну, пройди, раз решила.
Наталья смотрела недовольно, я же вспомнила темную тесную комнатку, в которой очнулась, и то, как осматривала ее и тело мужа. Рост у меня был невысокий, первый раз, когда я дотронулась до тела, я не наклонялась. Слабая я или нет, но технически нанести удар в шею могла и со своим животом — только встать сбоку…
Этот юный франт из сыскного приказа собирался убедиться в том же самом.
— Стой, — на резком выдохе проговорила я. — Стой. Руку дай. Кажется, началось.
Глава пятая
Я та еще притворщица. С кем поведешься, а у меня были отменные учителя — я видела работу корифеев, легенд сцены и съемочной площадки, тех, чьи имена заслуженно увековечены на Аллее Славы, и знали бы они, что их мастерство спасает мне сейчас жизнь, не меньше.
Вцепившись в руку подбежавшей Аниськи, я вполне натурально согнулась, схватилась за живот. Наталья поджала губы в сомнении, но среагировала, как я и рассчитывала:
— Ай, батюшка, пошел, пошел! — запричитала она, махая руками на остолбеневшего Воронина, который и сам уже не знал, куда деваться от стыда. — Пошел, государев человече, не твоего ума сие дело!
Я повисла на подоспевших девках и взвизгнула. Ни о каком актерстве речь не шла: я чуть сама не влезла в ловушку, которую мне подстроили, и страх у меня был отнюдь не наигранный. Иллюзий, что я буду гордо молчать в руках палача, я тоже не строила…
Возникла суета, Наталья отогнала от меня Аниську и с криком выпроводила ее за повитухой, девушки подняли меня на руки и куда-то понесли.
— Стойте, — проговорила я, убедившись, что Воронин не пошел за нами. — Стойте же! Я не рожаю еще.
Девушка, которая кричала «Волки, волки!», однажды будет съедена. Но это потом.
— Но раздеться помогите?.. — слабо возмутилась я. Приказывать, беспомощно лежа на спине с раскинутыми ногами, не имея возможности ни повернуться, ни встать — для этого требуется особый навык. В эту эпоху им владели, возможно, все, а мне предстояло научиться.
Наталья разгонала столпившихся в растерянности девиц, со знанием дела сунула руку мне под юбки, ощупала меня как могла, убрала руку, поправила мое платье и выпрямилась.
— Рано, матушка, — успокоила она меня.
— Как раз очень вовремя, — не согласилась я со смешком, оглядывая свою опочивальню.
В европейских замках я видела разные покои: и огромные каменные казематы, где спали вповалку все, от герцогов до конюхов, и грелись друг о друга; и потрясающее изобретение стылого средневековья — кровати-шкафы со шторками или дверями, где спали хозяева и самые их доверенные слуги. Видела я и роскошные ложа более поздних эпох — широкие кровати под балдахинами, но никак не могла ожидать, что сама буду возлежать на такой же. В царских покоях на просторах родины кровати этих времен были намного короче…
Но я утопала в самой что ни на есть мягчайшей перине, на моем ложе могло разместиться человек пять, единственное, что раздражало, красный цвет, но я уже смирилась с тем, что вкупе с золотом он признак богатства и знатности. И было бы хуже, очутись я сейчас на соломе в холодных сенях, или где там спали невестки, самые бесправные из самых бесправных.
Меня усадили — ребенок толкнулся, и довольно сильно, я вскрикнула уже от неожиданности, Наталья заторопила девушек и сильно обеспокоила этим меня. Сначала меня освободили от обуви — это действительно были какие-то расшитые обмотки, не туфли и не сапожки, потом от длинного и тяжелого верхнего платья — Наталья, передавая его девкам, назвала его «душегреей», затем сняли еще одно платье — не так богато расшитое и не настолько тяжелое, зато с варварски длинными рукавами, и я осталась в одной рубахе. Наталья тут же опрокинула меня на спину и начала уверенно ощупывать мой живот.
— Ай, матушка, — с восторгом выдохнула она. — Ай, не сегодня-завтра ждем! Фроська, а ну сюда! — приказала она негромко, и одна из девушек — нет, женщин, поняла я, ее волосы убраны полностью под платок и скромный головной убор, — подошла и, повинуясь Наталье, тоже пощупала мой живот. Такое нарушение границ меня взбесило, но любопытство пересилило. — Ну? Ножки чуешь?
— Чую, кормилица, — кивнула Фроська.
— Вверху ножки стоят, — пояснила мне Наталья с невероятно довольной улыбкой. — Милостивая хранит, матушка. Даст она, от бремени разрешишься легко да славно.