Боярский сын

Калинин Алексей

Князь поднёс свою чарку без промедления, а вот княжна немного замешкалась, но всё же присоединилась к общей здравице. Это не ускользнуло от внимательного взгляда Святослава Васильевича. Всё-таки она досадовала, что не её сын взял приз в этой охоте.

Чтобы княжич и уступил бояричу? Ха! Это чуть ли не оскорбление для рода Долгополых. Только врождённая аристократичность не позволила ей выказать своё истинное мнение. Однако, намёк Алевтина Сергеевна сделала, а этот намёк может потом и всплыть в какой-нибудь из бесед. И может развиться в предположение, что Ярославские сильны

только ударами в спину. Поэтому следовало как можно быстрее сгладить данное высказывание, чтобы оно не повлекло за собой пересудов.

Морозов тоже понимал это и постарался внести свою лепту в сглаживание неловкого момента.

— Святослав Васильевич, если я раньше раздумывал — брать твоего сына в Академию или нет, то сейчас твёрдо скажу — возьму! Причём на тот факультет, на который он сам захочет. Конечно, такой смельчак пригодился бы и мне, но… Дадим парню волю — пусть сам выбирает! — Морозов положил руку на плечо Ярославского. — Вижу и узнаю в нём тебя, молодого. А такие воины очень нужны нашей Отчизне!

— Спасибо, Кирилл Матвеевич! Вот уж за что благодарен, так это за подобные слова! И да! За Отчизну! За императора! За Русь! — выкрикнул боярин последние слова.

Слова княжны оказались размытыми на фоне общих выкриков. Дружные здравицы и тосты поднимались до той поры, пока не вернулись с охоты дети.

Они вошли, пропотевшие, весёлые и задорные. Впереди, на правах победителя, выступал Елисей. Он первым делом направился к отцу, ощущая на плечах дружеские похлопывания. Поклонился и протянул статуэтку:

— Батюшка, вот твоя пропажа. Не изволь гневаться, может, она чуть поцарапалась по дороге…

Святослав Вячеславович с трудом удержался от того, чтобы горделиво взглянуть на собравшихся, мол, смотрите, какой у меня сын вырос. Не стоило подливать бензина в едва потухший костёр. Он взял статуэтку и обнял сына. Потом схватил его за плечи и уставился в поцарапанное лицо, на котором начали проступать намётки будущих фингалов.

— Да что ты, Елисей! До гнева ли мне? Я наоборот — горжусь, что воспитал таких сыновей! И да, Кирилл Матвеевич сказал, что ты вправе выбрать любой факультет. Мы все находимся под впечатлением от твоей победы!

— Кирилл Матвеевич, — Елисей поклонился заведующему факультета Тайного Дознания. — Я благодарен вам за такую возможность. И… безмерно счастлив, что вы отметили меня среди прочих достойных кандидатур. Ни на секунду не сомневаюсь, что подобного подарка все заслуживают в равной мере. Боюсь показаться невежливым и наглым, но есть ли возможность разделить ваш дар на остальных моих друзей? Вы сделаете меня невероятно счастливым дав положительный ответ…

На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Даже слуги остановили свой неслышимый бег. Все смотрели на молодого человека в центре зала. Его фигура с поднятой над головой статуэткой всё ещё красовалась на экране телевизора. А сам он, живой, хотя и покарябаный, стоял и смотрел на попечителя многих учебных заведений и декана факультета Тайного Дознания.

— Ай, каков молодец! Как лихо завернул! — хлопнул в ладоши Рязанцев, чем разорвал тишину, и взглянул на Кирилла Матвеевича. — Ну что, боярин Морозов, есть

ли такая возможность? Али ты ещё думаешь и размышляешь?

— Ипат Власьевич, а чего тут думать? Охота показала, что ребята в самом деле достойны учиться в Академии Чародейств и Ратной Науки. Мы внимательно наблюдали за каждым участником, и я… Эх, была не была! Если победитель просит, да притом ещё и так учтиво, то его подарок будет разделен между остальными! Елисей, Варвара, Любава, Глеб, Михаил, вы можете выбрать любой факультет для поступления! Я лично прослежу, чтобы для вас при поступлении не возникло никаких проблем! — улыбнулся Морозов.

— Эге-гей! — радостно вскричала Любава и кинулась к Елисею, запечатлев на его щеке поцелуй. — Вот спасибо за подарок, Елисейка! Вот уж не ожидала от такого человека такого поступка. Даже можешь не отдавать десятку за проигрыш в городки!

— Так он вроде бы и не проигрывал? — подал голос Яромир. — И если мне не изменяет память, то это ты осталась должна?

— Ой, ладно, кто старое помянет, тому глаз вон! — отмахнулась Любава и повернулась к Варваре. — Мы можем поступить без вступительных экзаменов! Ура-а-а!

— Любава, веди себя как положено благовоспитанной даме! — попыталась одёрнуть её мать, но куда там.

Любава скакала молодой козочкой и то обнимала родителей, то трясла руки подруге.

Прокопий Львович только усмехнулся:

— Вот же егоза! Пусть порадуется, мать. Всё-таки скоро взрослая жизнь навалит различных семейных глыб на плечи, уже не поскачешь.

— Но надо же вести себя как положено, — буркнула она в ответ, но потом, глядя на радость своей дочери, махнула рукой. — Твоя правда, пусть пока порадуется…

Варвара, в отличие от прыгающей Любавы, держалась с достоинством, приличествующим внучке боярина Камышинского. Она лишь слегка кивнула Елисею, но в её глазах промелькнуло нечто тёплое. Благодарность? И едва уловимое удивление. Она не ожидала, что тихоня Елисей, которого она помнила по былым встречам вечно стоящим в тени старшего брата, способен на такой широкий жест.

Глеб Долгополый стоял чуть поодаль с каменным лицом. Он не смотрел на Елисея. Его взгляд был прикован к статуэтке в руках Святослава Васильевича. Руки княжича, сжатые в кулаки, слегка подрагивали.

Алевтина Сергеевна, заметив состояние сына, положила свою изящную, но цепкую руку ему на локоть. Сжала. Чуть сильнее, чем требовалось для простого материнского утешения. Предостерегла? Глеб дёрнул желваками и неторопливо вытянул руку из пальцев матери. Она кивнула и отошла к мужу. Не дело лезть в расстроенные чувства на людях.

Борис Рязанцев, коренастый, с копной русых волос, которые вечно лезли в глаза, хлопнул Глеба по спине с такой силой, что тот качнулся вперёд.

— Чего киснешь, Долгополый? — голос у Бориса был густой, как квас, и такой же бодрящий. — Проиграл — значит, проиграл. Значит, есть куда расти! Я, вон, вообще в хвосте плелся, ещё и крапивой по щекам нахлестало. А Елисей вон он — статуэтку притаранил. Да ещё как ловко провернул. За это ему земной поклон и чарка отдельная!

Глеб сбросил его руку, но не грубо, скорее устало.