Бой под Талуканом
Шрифт:
Сержант хлюпал разбитым носом и громко плакал, размазывая слезы по грязным щекам.
– Отвечай, подонок! Чего молчишь? – рявкнул я, собрав последние силы.
– Выпил, пить очень хотел, я не могу в такую жару, мне плохо, – принялся лепетать санинструктор. – Воды не было, а я чуть не умер от жажды.
– Сволочь ты, из-за тебя вон те мужики, лежащие без сознания, помереть могут.
– А разве лучше, чтобы я умер?
– Ах, ты, подонок, слюнтяй! – возмутился я. И, подогнув ногу, лягнул его пяткой в пах.
– У-у-у! – взвыл сержант.
– Ползи отсюда, гнида, помогай Сероивану и молись, чтобы никто не загнулся. Если хотя бы
Черт, прав был «Бандера Томилин, что когда он уйдет на дембель, то мы еще наплачемся без его чуткой медицинской заботы. Я тогда еще спросил: «И какой черт тебя, Степан, ярого „западенца“, в Афган забросил?» А он мне ответил, что не черт, а глупость и жалость. Я, мол, в Ашхабадскую учебку попал с Украины, с группой земляков поездом ехали, хлопцы нажрались, и капитан, старший нашей команды, начал усих усмирять. «Получив пид глаз и по носу, он прямо взбеленился и сломал двоим парубкам челюсти. На капитана того через полгода, по окончанию учебки, эти байстрюки жалобу написали в военную прокуратуру. Дело закрутилось; двое стали пострадавшими, а десять пошли як свидетели. Тильки я и Сэмэн из третьей роты не захотели по судам шататься, клепать на офицера. Нормальный ведь капитан, ребята куражились, нас было много, а он не побоялся – усих успокоил. Конечно, бить и ломать челюсти не гарно, но и они ему два ребра тоже сломали. Короче говоря, мы с Сэмэном в несознанку ударились, сказали, шо спали, зморило. Ну и нас в Кабул, а парубков в Туркмению дослуживать отправили. Вот так глупость и жалость, доброта, можно сказать, душевная привели к этим бесконечным адским мучениям, прохождению школы мужества и выживания. Я туточки з вами балакаю, а хлопчики усе, землячки, те давно горилку пьют во Львиве! Ох, и затоскуете без мене, як до дому уеду!»
Вот и сбылось предсказание Степана, ему этот медбрат Авдеев сразу не понравился. Угадал в нем гнильцу, как в воду глядел!
Мне становилось все хуже и хуже, тошнило, голова кружилась, и я время от времени отключался. Когда приходил в сознание, мозг фиксировал суету вокруг лежащих солдат. К Сероивану присоединились полковые медики Дормидович и Ярко, с ними спустились два солдата из комендантского взвода, принесшие воду.
Вскоре ко мне подошел Муталибов с фляжкой воды. Я сделал три глубоких глотка и спросил:
– Гасан, сколько нам водички принесли?
– Двадцать литров в бурдюке и еще в двух резиновых сапогах от ОЗК.
– Хм… по литру на нос, не густо. Она сейчас быстро разойдется.
– Да ее уже почти и нет. Отливали Таджибабаева, Кайрымова, Колесникова, Уразбаева, да и остальные совсем плохи. Даже Бодунов у камушка лежит, с трудом в себя приходит.
– Оставь фляжку и ступай, я водой с Игорем поделюсь.
Полежав еще десять минут и почувствовав, что уже могу немного двигаться, я переползаниями и на четвереньках добрался до командира пулеметного взвода.
– Ну что, Игорь? Преешь?
– Почти умер. Ник, даже глубоко под землей, в шахте, не было так худо.
– Жара и какие-то непонятные запахи и влажность. Я весь мокрый и липкий, ужасно тошнит, – пожаловался я на недомогание.
– Тепловой удар, – прохрипел прапорщик. – Мы все получили тепловой удар, только разной степени тяжести. Главное, чтоб не помер кто-нибудь. Не знаешь, пулеметы затащили в гору?
– Да, вроде стреляют и «Утес», и ПК. Попил? Отдай фляжку, пойду к Сережке Ветишину, вон он на склоне валяется вместе с Сомовым.
Собрав силы и глотнув воды еще пару
– Ну что, сачок, лежишь, балдеешь? – спросил я у лейтенанта, глядя в его зелено-серое лицо.
– Лежу, но не балдею, а помираю. Ухи прошу! – и Серега слабо улыбнулся.
– Хрен тебе, а не уха! На, пей коктейль, вода с добавлением «аквасепта», «пантацида» и лимонной кислоты. Я всегда так делаю, это рецепт Ваньки Кавуна. Бурда, но говорят, что гепатита не будет, заразу убивает, а лимонная кислота, чтоб питье в рот полезло, а то эти пилюли очень уж хлоркой отдают и как будто сдобрены дустом.
– Ой, а я их никогда не растворяю в воде, так желудок и кишечник угробишь. Это действительно сплошная хлорка, не известно, из чего эти таблетки состоят, – жалобно простонал Ветишин. – Сил нет совсем никаких, скорее бы вечер! Проклятое солнце!
– Сережка, пойду к ручью, посмотрю, как там дела, а ты попей и Сомова угости.
Опираясь на автомат, я спустился к ручью к «стонущему лазарету», вокруг валялись пустые бутыли и ампулы, медики уже использовали весь кровезаменитель и промедол. Очухались не все, Уразбаева понесли наверх обратно на КП, чтобы отправить в госпиталь. Таджибабаев очень громко стонал, но он был такой большой, что его эвакуировать начмед не захотел. Решили лучше постараться поставить на ноги на месте, чем всем умереть, неся его в гору. Вкололи промедол и последнюю порцию кровезаменителя, Дормидович хлопал по щекам, давал нюхать нашатырь еще и еще.
– Солдат, оживай, ты такой огромный, мы тебя не донесем! – воскликнул Сероиван.
– Плехо, очень нехорошо. Сапсем нехорошо, – жалостно ответил солдат.
– Ничего страшного, сейчас мы тебя еще водичкой польем, плащ-палатку растянем, будет тень, к вечеру будешь в норме, – успокоил его начмед.
Скрипя пылью на зубах и глотая налипший песок, Сероиван отпил из протянутой фляжки. С вершины вновь спустились два бойца с водой в бурдюках. Солдаты-водоносы принялись заполнять наши фляжки, по две каждому, чтоб на всех хватило. Я прилег на песок и спрятал голову в жалкое подобие тени, отбрасываемой от камня. Накрыл лицо снятым намоченным в ручье маскхалатом. Уф! Чуть не умер! Жизненные силы постепенно возвращались. Мысли восстанавливали свою стройность и ясность.
Чуть в стороне лежали и постанывали бойцы минометного расчета.
– Радионов! Ты уже ожил? Готов двигаться в гору? – спросил я хрипло.
– Нет еще. Полчаса или даже час необходимы для отдыха, – откликнулся слабым голосом лейтенант.
– А ты что, опять желаешь принять участие в войне? – ухмыльнулся лежащий головой на мешке Бодунов. – Вовка только из госпиталя: сил много, дай человеку повоевать. И Мандресов очень энергичный, еще не измотанный, слышишь, как хорошо стреляет. Пулеметы почти не смолкают.
– Игорек, сам понимаешь, раз стрельба идет без перерыва, то у них скоро патроны кончатся. Нужно поднимать народ, некоторые уже ожили и сачкуют, – возразил я.
– Если сам очухался, то лезь в гору, а другим не мешай болеть. Какой же ты нудный и тошный, болеть мешаешь! – энергично возразил Игорь.
– И полезу! Вот минут пятнадцать полежу – и двинусь, но и тебя с собой прихвачу.
День давно перевалил за полдень. Я закрыл глаза и вновь провалился в забытье. Мерещилась какая-то дрянь, «духи» режут наших на горе. Думал, полежу чуть-чуть, а вышло на сорок минут. Очнулся из-за громкой перебранки Бодунова с сержантом Юревичем.