Бомбардировщики
Шрифт:
Обычно спокойный и уравновешенный, капитан в минуты раздражения переходил на «ты», начинал говорить быстро, резко, с восточным акцентом.
– Ветер был?
– Был, товарищ капитан.
– Почему не учел ветер? Почему крен не дал? Почему «козла» делал?
– Виноват, товарищ капитан, не рассчитал.
– Не рассчитал?
– все сильнее раздражался командир.
– Машину угробишь, людей угробишь, потому что учиться не хочешь!
Лейтенант молчал, чувствуя свою вину.
– Сделаете еще пять полетов по кругу с инструктором, - уже спокойнее, отчеканивая каждое слово,
– Летать самостоятельно не будете до тех пор, пока не научитесь отлично садиться. Если еще раз совершите такую посадку, от полетов отстраню!
Капитан резко повернулся и заметил меня.
– Вам что?
«Не вовремя», - мелькнула мысль. Но отступать было поздно.
Волнуясь, стараясь быть как можно более кратким, я изложил свою просьбу и старался угадать по его лицу - разрешит или не разрешит?
Но капитан не разрешил.
– Зайдите ко мне вечером, - коротко бросил он и посмотрел вверх, отыскивая глазами взлетевший самолет…
И вот я в кабинете командира эскадрильи. Кивнув на стул, он продолжал что-то доказывать по телефону. Я понял, что капитан говорит со штабом полка. Украдкой рассматривая [10] его, я стал вспоминать все, что знал и слышал об этом человеке.
Во время войны с белофиннами он командовал звеном бомбардировщиков. На левой стороне груди золотом с эмалью поблескивал орден Красного Знамени. Рассказывали, что в один из боевых вылетов самолет капитана был сильно задет снарядом зенитной артиллерии. Он приказал по радио ведомым пристроиться к командиру эскадрильи и, выйдя из строя, все же зашел на цель, сбросил бомбы и только тогда, на одном моторе, с поврежденным рулевым управлением, сам раненный в руку, повернул назад, перешел линию фронта и хорошо посадил самолет на ближайшем аэродроме.
Я знал, что командир строг. Он редко шутил и улыбался, требовал точности, порядка во всем и не прощал случаев недисциплинированности и небрежности. Однажды одному из механиков капитан сделал замечание за то, что у него разбросан инструмент. А в другой раз, когда у этого же механика обнаружил грязные части мотора, объявил десять суток ареста.
Командир был немногословен. Приказания отдавал краткие, четкие и не любил, чтобы его переспрашивали.
В душе я побаивался его.
«Окончит разговор, - думал я, - и начнет распекать за то, что суюсь не в свое дело».
Но так не случилось. Положив трубку на рычаг аппарата, командир несколько секунд смотрел на меня молча, а потом стал расспрашивать, откуда я родом, кто мои родители, где учился.
Я отвечал сначала односложно, но постепенно разговорился. Минутная стрелка прошла уже половину циферблата больших стенных часов, а я все еще рассказывал о своих мечтах, о море, об учебе в школе младших авиационных специалистов.
Опять зазвонил телефон. Капитан что-то коротко ответил и положил трубку.
– Продолжайте.
Но мне почему-то уже не хотелось говорить. Все сказанное казалось ненужным, и я досадовал, что отнял у командира столько времени.
– Хочу летать, хочу быть стрелком-радистом, - коротко закончил я.
Капитан помолчал. [11]
– Не буду говорить: молодец, мол, правильно. Другое скажу: трудно придется, может быть сначала очень
– Он вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул головой.
– Самолеты наши вы уже знаете, - продолжал капитан.
– Это - богатая боевая техника. Она дана в руки экипажа. Вы хотите быть членом экипажа. Значит, надо любить эту технику всей душой, хорошо выполнять задания. Это большая честь быть членом экипажа бомбардировщика. Помните об этом…
Командир встал из-за стола, прошелся по комнате.
– Послезавтра будете летать, - сказал он.
– Задание получите у начальника связи. А затем начнете регулярно посещать занятия группы стрелков-радистов. Когда подготовитесь, сдадите зачеты. После этого будем говорить о зачислении вас в экипаж.
Из кабинета я вышел окрыленный и, кажется, спускаясь по лестнице, разговаривал сам с собой, потому что встретившийся техник остановился и удивленно посмотрел мне вслед…
Наконец наступил день полетов. Встал я раньше всех, первым сел в автомашину, первым и выскочил из нее, когда приехали на аэродром. Летчики, штурманы, стрелки-радисты, зная, что сегодня я впервые поднимусь в воздух, подтрунивали надо мной, спрашивали, написал ли я завещание, советовали запастись валериановыми каплями…
Начало было великолепным. Я с интересом смотрел вниз на убегающую землю, смешные кубики домов, стараясь определить, какие из них наше общежитие, столовая, летное здание, и не мог - домики были похожи друг на друга.
Через несколько минут начались злоключения, о которых и сейчас вспоминаю со стыдом. Я никак не мог наладить связь с землей по радио. Кричал до хрипоты в микрофон, с яростью крутил ручки приемника и, к своему ужасу, убеждался, что среди хаоса звуков не могу найти свою станцию.
Потом стало еще хуже. Самолет, сделав четыре круга над аэродромом, пошел в зону пилотирования. И началось… Боевые развороты, спирали, скольжение, полет на одном моторе, крутое планирование… Меня бросало от [12] борта к борту, прижимало к сиденью, поднимало к потолку. Земля вдруг почему-то принимала форму вогнутой чаши, качалась, оказывалась сбоку самолета. Я сидел весь в холодном поту, борясь с подступающей тошнотой.
Только перед посадкой мне удалось поймать свою наземную радиостанцию. Оказалось, что и усилий-то для этого не нужно было: наша станция забивала все остальные, следовало только уменьшить громкость, чтобы звук стал разборчивее. Я очень обрадовался, услышав монотонный голос, устало повторявший позывные нашего самолета, - наземному радисту, видно, надоело меня вызывать. Ответить я не успел - самолет заруливал на старт.
Но мои злоключения на этом не кончились. На старте не оказалось ни одного радиста. Мы должны были летать по очереди, но товарищи, видимо, решили сыграть со мной шутку и все ушли. Предстояло вновь подняться в воздух. Чувствовал я себя прескверно. Однако сказать об этом инструктору побоялся, да он и не обращал на меня внимания. На этот раз я кое-как установил связь, но больше ни на что не был способен. Меня до того укачало, что я потерял интерес ко всему и думал только о том, как бы скорее очутиться на земле. А ведь предстояло еще два полета!