Бомбардировщики
Шрифт:
Уже тогда появилась у меня новая мечта - летать на самолете. Я жалел, что не попросился в школу летчиков, штурманов или стрелков-радистов.
Мысленно я сравнивал море с безбрежным воздушным океаном, а морские корабли - с парящими в голубой выси самолетами. Воздушный флот. Да, это - флот. И с морским у него много общего. Так же как и на корабле, на самолете есть штурман. Он прокладывает курс, по приборам ведет самолет ночью, в тумане, за облаками. Летчик, как капитан корабля, управляет машиной в воздухе. На военном судне есть артиллеристы, радисты. А на самолете эти специальности
Весной 1940 года меня направили в полк на должность мастера авиационного вооружения. Война с белофиннами в то время закончилась, и полк занимался боевой учебой. Летные дни сменялись занятиями в классе и на аэродроме. Часто объявлялись учебные тревоги. Тогда мы [6] подвешивали на самолеты бомбы, устанавливали пулеметы, и полк поднимался в воздух - летел на полигон бомбить «противника».
Меня назначили в экипаж старшего лейтенанта Уса. Это был высокий худощавый человек, замкнутый и неразговорчивый. Он был очень некрасив. На тонкой шее - большая голова. Лицо изъедено оспой. Резко выделялся нос, длинный и тонкий, загнутый книзу, как у хищной птицы. По внешнему виду казалось, что он очень желчный и раздражительный. Но когда я ближе узнал командира, то убедился - человек он был добрый и справедливый.
Старшему лейтенанту я обязан многим. Он учил меня работать быстро, аккуратно и, что особенно подкупало, учил не нотациями, а личным примером. Помню однажды после объявления боевой тревоги я подвешивал на самолет бомбы. Раскрыл тару, подтащил пятидесятикилограммовые «фугаски» к самолету, стал устанавливать лебедку. Командир издали наблюдал, а потом подошел ко мне.
– Времени много тратите, - сказал он.
– Можно и без лебедки подвесить. Смотрите.
Он легко подхватил бомбу, взялся правой рукой за стабилизатор и, поддерживая бомбу левой рукой, направил по стойке держателя. Сухо щелкнул замок - бомба была подвешена.
Я попробовал сделать так же - не получалось: одной рукой держать бомбу было трудно.
– Двумя надо, - коротко заметил старший лейтенант.
– А вы же одной?
Вместо ответа он доказал левую руку. Глубокий шрам прорезал ладонь, пальцы скрючены.
– Под Выборгом, - коротко пояснил командир.
В этот день я подвесил бомбы быстрее, чем это сделали мои товарищи, работавшие на других самолетах.
В другой раз старший лейтенант помог мне быстро пристрелять пулеметы.
– Сноровка нужна в каждом деле, - учил он.
– А у нас, в бомбардировочной авиации, тем более. Во время войны некогда будет долго возиться с пристрелкой или подвеской бомб. Вылеты на бомбометание рассчитаны до одной минуты. [7]
Стрелок- радист старшина Афанасьев внешне совсем не был похож на командира. Стройный, гибкий, всегда веселый, он как-то сразу завоевывал симпатию. Всякая работа спорилась в его руках: будь то рытье укрытий для самолетов, чистка пулеметов или настройка радиостанции. Любил старшина шутку, а еще больше песни. Вечерами его часто
Афанасьев был буквально влюблен в свою специальность. Приемом и передачей на радиостанции владел в совершенстве, стрелял отлично. К нам, техникам, мотористам и оружейникам, относился слегка иронически. Каждый раз, когда самолет после полета заруливал на стоянку, старшина легко выпрыгивал из кабины, и, отстегивая парашют, шутил:
– Ну, как здесь дела на земле? Не «болтает»?
Однажды, почистив пулеметы, мы с Афанасьевым лежали [8] под крылом самолета и неторопливо перебрасывались фразами. Он рассказывал, как еще в средней школе увлекался радиоделом, сам сконструировал коротковолновый радиоприемник. И тут же принялся чертить палочкой на земле простейшую схему приемника.
Мне это было знакомо. Я также занимался радиоделом и хорошо понимал все, о чем говорил старшина. Один раз даже поправил его.
– Тебе бы, парень, надо на стрелка-радиста учиться, - заметил Афанасьев.
Я начал длинно и путано рассказывать, как мечтал раньше о море, а сейчас мечтаю о полетах.
Старшина слушал внимательно, покусывая травинку, изредка поглядывая на меня. Когда я закончил, неожиданно предложил:
– Приходи-ка вечерком в радиокласс. А потом, если из тебя выйдет толк, можно будет попросить командира, чтобы перевел в стрелки-радисты.
Я с радостью согласился.
В тот же вечер я старательно выстукивал телеграфным ключом точки и тире. Афанасьев сердился:
– Не так нужно. Ты послушай, как звучат цифры и буквы. Вот, например, цифра «два»: «Я-на-гор-ку-шла».
Я прислушивался. Действительно, зуммер издавал звуки, очень похожие на слова, которые скороговоркой произносил Афанасьев. Многие цифры и буквы сразу запоминались на слух. Буква «ф» звучала, как «тетя Катя», цифра «семь» - как «дай, дай закурить».
Часа через два Афанасьев отключил батарею и объявил:
– На сегодня хватит. Не особенно важно, но все-таки ничего…
Уже через месяц я сравнительно сносно принимал и передавал радиограммы, мог настроить передатчик и приемник.
Как- то утром, когда начались учебные полеты по кругу и в зону, старшина сказал мне:
– Успехи у тебя в теории неплохие. Теперь нужно попробовать воздух. Попроси командира эскадрильи, может быть разрешит полетать в учебном самолете, в кабине радиста. Объясни, в чем дело.
Подумав немного, добавил:
– Сходи сейчас. [9]
Воздух
Самолет шел на посадку. Метрах в пятидесяти, за полотнищами, выложенными в виде огромной буквы «Т», его «поддуло» ветром, он чиркнул о землю правым колесом, чуть не задев ее плоскостью, взвился, как норовистый конь, и, коснувшись земли тремя точками, побежал по аэродрому подпрыгивая. Зарулив к старту, летчик подошел к командиру эскадрильи с рапортом. Я узнал лейтенанта Косыгина.
– Как садишься, лейтенант? Плохо садишься!
– сердито перебил его капитан Сулиманов.