Бомба для пpедседателя
Шрифт:
– Он произвел на меня впечатление бодрячка, - повторил Ульм, - шутил: <Вы все - акулы империализма...> Говорил, что не смог бы здесь жить, потому что <чувствуешь себя завернутым в целлофан - полная некоммуникабельность>.
– Он сказал вам, что не смог бы здесь жить?
– Да. Он так говорил.
– Значит, для вас было неожиданным сообщение о том, что Кочев решил не возвращаться на родину?
– Для меня это было полной неожиданностью.
– Садитесь вон за тот столик и запишите это. Я приобщу ваше показание
– Хорошо.
– И перечислите имена тех, кто был с вами в тот день.
– Хорошо.
– Если у вас возникнут какие-то новые соображения по поводу вашей встречи с Кочевым - тоже пишите.
– Собственно, ничего нового у меня не должно возникнуть. Я, правда, был несколько удивлен его немецким, он говорил как настоящий берлинец. А в остальном он трещал, словно диктор московского радио: <Да, у вас очевидная техническая революция, да, вы сделали гигантский рывок, нет, ваш рабочий класс не может быть пассивной силой, но ваши нацисты подняли голову, и, если вы будете просто митинговать - без программы и без организации, вас сомнут в самом близком будущем>. Ну и еще что-то в этом роде.
– Вот вы все и запишите, пожалуйста. И последнее: вы не помните, он не уговаривался ни с кем из ваших приятелей о встрече?
– Я не слышал. Может быть, Граузнец знает? Или Урсула. Она любит экзотику. Она видела первого красного в своей жизни.
– Напишите мне ее адрес и телефон.
– У нее нет телефона, она живет в общежитии.
– Адрес?
– Нойерштадт, семь. По-моему, на третьем этаже. Ее там все знают.
6
Урсулу привезли через полчаса после того, как Ульм кончил свои показания.
– Девятнадцатого мы уговорились о встрече - это верно. Назавтра днем мы с ним увиделись, господин прокурор... Мы выпили кофе...
– Где вы увиделись?
– В <Момзене>.
– В какое время?
– В пять часов.
– Кто платил за кофе?
– Я хотела уплатить за себя, но он сказал, что женщине у них запрещается платить за себя, и уплатил за нас обоих. А в чем дело? Что-нибудь случилось?
Берг сбросил очки на кончик носа и уставился на Урсулу с растерянным недоумением:
– Где вы были последнюю неделю?
– Дня два я сидела у себя... Готовилась к экзамену. А потом меня утащили на озеро. Мы там зверствуем в палатках. Рвем мясо руками и вообще веселимся.
– Ага... Ну понятно. Транзисторы-то хоть возите с собой?
– У нас диктофоны. С записанными пленками. Всегда знаешь, что за чем идет: после Элвиса Престли - Рэй Конифф, а потом <поп-мьюзик>. А когда слушаешь транзистор, надо напрягаться, потому что обязательно будут какие-нибудь неприятности. Надоело... Пугают гибелью от бомбы, пугают гибелью от русских, пугают гибелью от таяния льдов и загрязнения атмосферы...
Берг рассмеялся.
<Прекрасное доброе животное... Тот, кто на ней женится, будет самым счастливым человеком, - подумал
– Ну хорошо, - сказал он, - пошли дальше... Если хотите курить курите. Я, в общем-то, всем запрещаю курить. У меня язва... Жую протертые котлетки и боюсь табачного дыма...
– Вы похожи на Спенсера Тресси, вам говорили?
– Говорили. Он приезжал ко мне, когда они снимали <Нюрнбергский процесс>. Славный старик.
– И вы тоже очень славный.
– Что?!
– Я говорю, что вы тоже очень славный старик. Сейчас совершенно невозможно иметь дело со сверстниками. Их интересует только социология, Маркузе и Режис Дебрэ. Только ваше поколение умеет понимать женщину. Нет, я не психопатка, я просто всегда говорю то, что чувствую. Знаете, я очень смеялась, когда прочитала у Франса - <думающая женщина>. Таких нет. Есть женщина чувствующая и нечувствующая...
– Пойди вас разбери, - неожиданно для самого себя сказал Берг и почувствовал, что краснеет.
– Прокурор, вы девственник?..– спросила Урсула.
– Сколько вам лет, Урсула?– перебил ее Берг.
– Двадцать.
– Можно задать вам нескромный вопрос, не относящийся к нашей беседе?
– Я знаю, о чем вы хотите спросить. Да, да, в пятнадцать. Меня поторопили. Да и я не очень-то хотела стоять на месте. Я никого не виню. Я понимаю вас, вы правы. Мы обвиняем ваше поколение, но сами тоже хороши... Но ведь мы ничего не можем изменить: идеи - ваши, танки - ваши и бомбы ваши. Нам остается только болтать и рвать мясо руками. А этот красный мне очень понравился. Он мужчина, настоящий мужчина...
– Вы были близки с ним?
– Я отвыкла от таких формулировок... Конечно... Если считать соседство за столиком, то мы были очень близки.
– Как же вы определили, что он настоящий мужчина?
– Не знаю. Почувствовала. Он не пускал дым ноздрями, не скорбел. Веселый парень, который знает дело и умеет отстаивать свою точку зрения. Словом, я бы хотела иметь его другом. Мой отец всегда говорил, что надо дружить с мальчиками. Он говорил, что они могут отлупить, но не предать... А что с ним? Он шпион? Вообще, он подходит к роли шпиона...
– Он исчез. Его ищут уже неделю. Говорят, что он решил остаться у нас. Он сказал якобы, что не хочет жить в условиях коммунистического террора...
– Что за ерунда! Он рассказывал мне про то, как они с друзьями уезжают осенью охотиться в тайгу под Софией...
– Разве под Софией есть тайга?
– Ну, значит, под Москвой. Откуда я знаю, что у них там есть. Но мне впервые было интересно слушать про красных, когда он говорил, как они там живут, разводят костры в тайге, как пьют молоко и какие рассказывают друг другу анекдоты... Он говорил, что собирается дней через пять, как только вернется домой, сразу же уехать на охоту.