Богом данный
Шрифт:
Длинный стол накрыт белоснежной скатертью, горят свечи. Ирма любит приглашать гостей, и обязательно приглашает, но сейчас её поездка получилась спонтанной, а правила хорошего тона не предполагают приглашения менее чем за две недели. Поэтому, слава богу, обошлось без семейства которое в тридесятом колене было родственно с какими либо великими княжами, а сейчас пытается впарить мне свою засидевшуюся в девках дочь.
— А для кого ещё один прибор? — удивился я.
И двери распахнулись впуская Лизу. Блядь. Я прекрасно знал, что у неё есть по меньшей мере одно платье — чёрное, остальное купленное я ей ещё не отдал. Но тем не менее она пришла в джинсах
— Здравствуйте, — сказала она и спокойно села на свое место, не дожидаясь, пока для неё выдвинут стул.
Ирма кивнула. Она слишком воспитана, чтобы выражать неприязнь прямо, но все читается по её взгляду, чересчур прямой спине… Женщины пытаются вести разговор, а я тоскую и пью виски.
— Чем вы заняты сейчас? — Ирма сама любезность.
— Развлекаю вашего племянника, ваше сиятельство.
Фейспалм. Они даже про меня забыли, что даже к лучшему. Я методично напиваюсь, тётушка пытается отрезвить меня взглядом, но безуспешно, да и времени у неё нет — забрасывает Лизу плохо замаскированными колкостями.
— Я слышала, что вы играете на скрипке, и взяла на себя смелость…
Я даже оторвался от своего виски. Слуга, что тенью стоял за стулом Ирмы отлучился и вернулся со знакомым мне футляром. Блядь. Лиза приняла его, обняла, прижала его к себе, словно баюкая, и растерянно посмотрела на меня. Я видел, что она растеряла всю свою напускную храбрость, и трижды проклял тот миг, в который Ирма решила меня наведать.
— У меня…
— Подожди.
Я тяжело поднялся — виски сказывается. Прошёл к себе, отыскал завернутый в бумагу смычок и вернулся. Тётя сидит каменным изваянием, на лице ни капли эмоций, Лиза обнимает скрипку. Я бросил на стол перед ней смычок, бумага захрустела, сам смычок опрокинул бокал с вином, оно окрасило скатерть красным. Лиза развернула бумагу, а я трусливо опустил взгляд. Не хотел видеть её глаз сейчас. Слишком… слишком личное.
Робко, настраиваясь, зазвучали струны. Я подумал, что Ирма в сущности ещё такой ребёнок, как бы не звучало странно. Она слишком привыкла жить по правилам. Будь здесь Ванда, она бы просто рассмеялась ей в лицо, а я бы утешал Ирму, пытаясь объяснить, что не все люди такие, как ей хочется. Есть плебеи, как говорила она.
Звук обрушился на меня внезапно. Я поднял голову — Лиза глаза закрыла, руки её, которые недавно дрожали уверенно держат скрипку и смычок. И мелодия… я ожидал чего-то грустно-лиричного, но звуки яростные и дерзкие. Маленькая скрипка и тоненькая Лиза словно противостоят всему миру. Мелодия коварна — она стихает, словно крадётся на цыпочках, а в следующий момент снова обрушивается всей своей мощью. А потом — плачет и ластится, словно прося прощения. Я закрываю глаза. Мелодия изгоняет из меня боль, ей просто не остаётся места, я до краёв полон музыкой. А потом становится тихо…
— Возьми, — говорит Лиза.
Она протягивает мне смычок и рука её снова трясётся.
— Это твоё.
Она не отвечает. Я молчу, молчит Ирма. Лиза собирает вещи, то есть упаковывает скрипку и смычок потом так же молча уходит, остаётся только истерзанная на мелкие части рыба в тарелке и красное пятно на скатерти.
— Дьявольская соната Тартини, — сухим голосом говорит Ирма. Она тоже словно сдулась, устала играть роль, которую считала подходящей. — Что с ней случилось?
— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я допускаю, несмотря на всю невозможность этого, что Лиза вовсе не Ванда.
Мы молчим ещё несколько минут, а потом Ирма снова становится
— Как ты говоришь её фамилия? Муромская? Я знаю о двух хороших семьях с такой фамилией. Одна, к сожалению, прервалась во время революции, а вот вторая… Слышишь, Богдан? Нужно поднять родословную этой девочки, не мог же такой талантливый ребёнок родиться в простонародье…
Глава 20. Лиза
Это был мой смычок. Сначала я даже не поверила, но сама скрипка его узнала, мне показалось, что даже струны у неё задрожали, завибрировали. И я даже не думала, что играть — просто играла. Мне хотелось скорее сбежать, унести свое сокровище… слишком много всего свалилось.
— Прости, — сказала я скрипке уже в своей комнате. — Я правда надеялась, что смогу его забрать. А потом…
А потом случилось много всего ужасного. Я достала смычок и тщательно его рассмотрела — точно, мой. Только камни заменили, а двух самых крупных, которые мама продала в девяностые вообще не было. Теперь — есть. Чистые, красивые. Я тоже хотела продать только камни, но вредный мужик в ломбарде сказал, что все они мелкие, и возьмёт он только со смычком. Мне кажется, он надеялся, что я оголодаю и в один прекрасный момент принесу и скрипку…
Мне хотелось плакать. Темно уже, дом совсем пустой, тихо, даже старуха не придёт с ужином — накрывали же в столовой. Мне неожиданно хочется, чтобы пришёл Черкес. Мы бы занимались сексом, а потом бы он уснул, и я бы не чувствовала себя так одиноко, хоть в те короткие часы, пока он спит рядом. И я не могла уже мечтать о том, чтобы внезапно оказаться за тысячи километров отсюда — мне нужно узнать, что там у Виктора…
Черкес не пришёл. Сидит наверное, со второй своей старухой. У которой прямая, как палка, спина, выбеленные сединой волосы и бриллианты в ушах. Она смотрит на меня, словно, на насекомое. На таракана. Агафья и та приятнее, по крайней мере не юлит, рубит все, что думает… Я решила не отказывать себе в малостях и разревелась, тем более сегодня ко мне не пришёл даже кот. Обнимаю скрипку, дерево футляра греется от моей кожи, реву.
И думается, как назло, о самом страшном. Вспоминаю тот вечер, несколько лет назад. Была жуткая метель, середина февраля. Мы готовились уезжать — время пришло. Василька где-то черти носят, мама волнуется… ему всего девятнадцать тогда было, но он у нас всегда бродил сам по себе. Может из-за того, что погода такая ужасная, а может потому что тянули до последнего, теперь бежать придётся, мы удачно взвинчены, а мама так вообще всегда волнуется. Наконец дверь открывается, мама стремительно срывается с места, бросается в прихожую, я за ней.
— Мам..
У Василька голос растерянный и взволнованный. Одновременно — радостный. Прихожая типовой советской квартиры тесная, тёмная, мне не видно, что там происходит, но брат наконец сбрасывает ботинки и проходит в комнату. Заносит кулёк торжественно, водружает его на диван, развязывает, разматывает… Я даже не сразу понимаю, что внутри. Оно маленькое, несуразное, шевелится…
— Это чьё? — удивляется мама.
— Моё, — радостно отвечает брат.
Мама уводит его на кухню. Они яростно спорят. Мама доказывает ему то, что мы не можем взять ребёнка, что это слишком опасно… а брат говорит, что матери ребёнка восемнадцать лет, и что она глупая, как пробка, и ребёнок ей не нужен, и что оставить малыша тут не менее опасно… Вдруг она его просто на улицу выбросит? Она даже рожала дома! Они все говорят, а я смотрю на причину переполоха.