Богом данный
Шрифт:
— Закрой глаза, — попросил, а может приказал он.
Совсем, как я вчера. Я закрыла. И сразу все так обострилось. До предела. Послевкусие хорошего, с лёгкой горчинкой кофе на языке. Секундная стрелка монументальных часов, которая размеренно и неторопливо отсчитывает мгновения моей жизни. Прикосновение Черкеса к моей коже.
Ночью я была храброй. Подумать только — несколько часов назад всего. Я просто попросила его закрыть глаза и сбросила халат. Времени, чтобы опомниться у него не было. Я взобралась к нему на колени, губ не касалась, это… слишком личное. Коснулась чуть колкой щеки, вздохнула запах сигаретного дыма, терпкой туалетной воды, запах его кожи… А потом
— Не открывай, — повторил он, словно я посмела бы открыть.
Сегодня я мечтала лишь о том, чтобы вернуться в «свою» комнату, забраться с головой вод одеяло, и спать так долго, сколько смогу, чтобы изгнать из себя и болезнь, и страх. А ещё, чтобы кот пришёл. Но у Черкеса свои планы. Его руки небрежно поглаживают мои колени, не спеша продвинуться дальше. Я жду. Что бы не случилось, просто жду. Сейчас от меня ничего не зависит.
— Где платье в котором ты была?
— Я не знаю, — почти простонала я. — О чем вы…
Он узнал это платье ночью, я сразу поняла. Сейчас он не может понять, что происходит. Может, и правда, с ума сошёл? По мне, так вполне ожидаемо и предсказуемо… Он не может разобраться в нас, в женщинах, которые так похожи, не знает, что делать со мной. А вот я знала — нужно просто отпустить меня. Отпустить и все это закончится…
— Девочка, — прошептал он. — Ты заигралась…
Я чувствовала его шёпот, такой горячий, на коже своих… бёдер. Хочется глаза открыть, посмотреть и одновременно страшно, хотя логика подсказывает, что вряд-ли он увидит, поймает меня, если его лицо… почти между моих ног. Чувствую короткое горячее прикосновение, гадаю, язык это, или показалось мне вообще? Пальцы скользят в подколенную ямку, щекотно… а потом просто подхватывают меня, подтягивают ближе к краю кресла, к нему. Я буквально падаю назад, теперь мои глаза не просто закрыты — зажмурены.
— Я вас боюсь! — жалобно вскрикиваю я.
— Правильно делаешь.
Теперь я боюсь того, что он делает со мной. Мне легче, когда он жесток. Предсказуем. Пусть хватает меня за горло, бросает на пол, пусть трахает прижав к стене, а не… вот это все. Томление разливается внутри. Я получала удовольствие от секса, когда то… Но оно было не таким, что в ожидании прикосновения внутренности скручиваются в узел. Я не хочу так. Не хочу, чтобы Черкес играл мной, в нашей игре другие правила! И дом затаился, я даже секундных стрелок больше не слышу будто секундных стрелок. Я слышу смех. Далёкий, но в его переливах слышится счастье. Я слышу топот босых детских ног. Дом удовлетворён — все идёт к тому, ведь наследники, любые, именно так и делаются.
— Неправда, это все твои мечты!
Распахиваю глаза, Черкес нависает надо мной, одной рукой опираясь о подлокотник глубокого, поглотившего меня кресла. О, уж Черкес то полностью себя контролирует, черт бы его побрал.
— С кем ты говоришь?
— С домом, — отвечаю я, чувствуя себя полной дурой.
— Детка, да ты вконец сошла с ума!
И смеётся, словно это ему нравится. Распахивает наконец халат, проводит рукой по телу, чуть стискивает грудь, так, что вот ещё немного и больно. А потом наклоняется и облизывает мою пупочную ямку.
— Не нужно, — прошу я шёпотом.
— Нужно, — отвечает он и смеётся, снова смеётся, касаясь
Я росла на романах. На хороших романах про настоящую любовь. Сначала они были классическим, мама строго фильтровала все, что я читаю. Потом для меня открылся интернет и с ним весь мир. Романы перестали быть чистыми, но все же в них была любовь… И секс казался мне словно её апогеем. Читая, можно было откинуть в сторону брезгливость. Я всегда воображала себе идеальный секс. В первую очередь — чистый. Отмытые до скрипа любовники, которые вкусно пахнут всяческими розами и ромашками. А я… я всю ночь температурила. Моя кожа наверное насквозь просолена, от моих волос пахнет сигаретным дымом, Черкес же курит одну за другой, наверняка пахнет и алкоголем. Черкес ничего для меня не значит, он просто мой владелец. А я… стесняюсь того, что не отвечаю требованиям, которые сама же придумала.
— Я грязная, — пытаюсь вставить я.
— Ты дура, — спокойно ответил он. — Молчи лучше.
Ок, дура. Ок, молчу. И глаза закрою, чтобы ничего не видеть. Закрыла бы и уши, да только он мои руки удерживает, одну так просто придавил своим весом. Второй я пыталась прикрыться, поэтому он её арестовал. Он целует мою шею. Мне хочется смеяться — щекотно. Я морщу нос, терплю. Затем грудь. Когда втягивает сосок в рот я едва удерживаю всхлип. Чуть прикусывает его зубами — вздрагиваю. Непонятно, больно мне или приятно. Просто — невыносимо. Не хочу, не могу больше терпеть, хочу, чтобы он снова стал жестоким, непредсказуемым, то есть, уже привычным мне… А его рука скользит по моей промежности, палец разводит складки и проникает внутрь. И снова — горячо и щекотно. Только внутри меня и терпеть больше невозможно, теперь мои глаза не просто закрыты, они зажмурены, а дышать я наверное вовсе перестала.
— Горячая…
Я не просто горячая, я сгораю заживо. Мне страшно. Он отпускает мою руку, я вцепляюсь ею в обивку кресла, ногти коротко сострижены и пальцы беспомощно скользят. А его руки на моих ягодицах. Я раздвигаю ноги шире и сама же этого стыжусь — словно выпрашиваю секса. Но зато он не медлит больше. Входит в меня одним резким движением, скользит внутрь, в самый эпицентр огня, что сжирает меня заживо. Движение, ещё одно движение. Кресло чуть поскрипывает под нами, и миллиметр за миллиметром отступает назад, не выдерживая напора Черкеса. Я почти смирилась с тем, что сейчас меня похоже просто разорвёт на части, но силой воли все ещё удерживаю себя на грани сознания.
— Не сопротивляйся уже, — говорит он, в его голосе нетерпение. — Давай, кончи. Мне нужно это видеть.
Зачем, какого хрена? Я даю себя, пользуйся, разве тебе этого недостаточно? Видимо, нет. Палец ложится на клитор, я вскрикиваю — это уже слишком. Уверенные движения внутри меня, движения пальцев, его дыхание… с каждым мгновение меня уносит все дальше, туда, откуда возврата, похоже, нет. Это не оргазм даже. Я не знаю, как описать. Это — как маленькая смерть. Я даже не понимаю, было ли мне хорошо. Что-то взрывается внутри самой моей головы, огненными волнами расплескивается по всему телу, горячо пульсирует в паху в такт его движениям. Они становятся все более резкими и быстрыми, а я так точно перестала дышать — умерла.
Потом, когда все это заканчивается, я сползаю попой на пол — Черкес перестал меня придерживать. Босой стопой попадаю в его, все ещё тёплую, сперму — дом наверняка разочарован, но свой биоматериал Черкес бережет. Сам Черкес курит, а я на непослушных руках и ногах, которые трясутся предательски ползу к секретеру у стены. На нем стоит зеркало. Беру его, круглое, тяжёлое, в массивной оправе, вглядываюсь в мутное отражение и улыбаюсь.
— Ты что делаешь? — удивляется Черкес.
— Проверяю симметричность улыбки. Мне кажется, у меня был инсульт. Что-то определённо лопнуло в моей голове.