Богиня
Шрифт:
Глаза Паулоса потемнели.
– Остается только Америка, Валентина.
– Нет!
Америка была прошлым, и Валентина не желала, чтобы старые призраки тревожили вновь обретенное счастье. Но Паулос нежно сжал ее руку.
– Если положение в Европе ухудшится, у нас просто не будет другого выхода. Вам с Александром придется уехать в Америку, пока это еще возможно.
Александр подбежал к ним и бросил на колени матери крохотного сопротивляющегося краба.
– Смотри, мама, какой красивый!
Но на этот раз Валентина, не обращая
– Только я и Александр? – потрясенно спросила она. Паулос осторожно взял полузадушенного краба.
– Александр, немедленно брось его в воду! Крабы не любят сушу.
Александр, расставив крепкие ноги, недоуменно смотрел на родителей. Он принес им нечто необыкновенное, а они даже не желают полюбоваться его находкой!
Подбородок мальчика подозрительно задрожал, однако он без единого слова поднял краба и направился к морю, гордо расправив плечи. В эту минуту он, как никогда, напоминал уменьшенную копию Видала.
– Если итальянцы вторгнутся в Грецию, я должен сражаться, Валентина. Греция – моя родина. И я не намереваюсь прикрываться своей профессией и бежать в Америку.
Глаза Валентины сверкнули.
– А я твоя жена, Паулос. Мое место рядом с тобой!
– Только не на войне, – твердо ответил он. – Жена обязана слушаться мужа.
Отчаяние охватило Валентину.
– Я не хочу покидать Крит, Паулос. Я была счастлива здесь.
– Я тоже, любимая.
Он легко коснулся ее губ и нежно, сжав подбородок, повернул Валентину лицом к себе.
– Мы действительно очень счастливые люди, Валентина, – прошептал он, и поцелуй из нежного стал страстным и требовательным. – По-моему, – внезапно охрипшим голосом пробормотал он, наконец подняв голову, – Александру пора спать.
Они улыбнулись друг другу улыбкой людей, не нуждающихся в лишних словах.
– Я люблю тебя, – сказал он, вставая. – Люблю всем сердцем, телом и душой.
Она обняла его за талию, удовлетворенно положила голову ему на плечо, позвала сына, и семья вернулась на виллу. Позже она уложит сына и станет любить мужа, мужа, который так много дал ей, и они не оторвутся друг от друга, пока страсть не станет невыносимой.
Этим вечером они ужинали в маленьком увитом виноградными лозами дворике. Когда горничная убрала со стола и пожелала им доброй ночи, Паулос посмотрел на темное спокойное море.
– Я, пожалуй, возьму каик [21] и отправлюсь порыбачить на час-другой. Свежая рыба к завтраку не помешает.
21
Турецкое узкое и длинное легкое весельное судно.
Валентина повертела в руках стакан с мандариновым соком.
– Я дождусь тебя.
Глаза их встретились. Она посидит во дворике до его возвращения, а потом они вновь займутся любовью.
Шторм налетел внезапно
На ломаном греческом она молила его что-нибудь сделать. Но портовый инспектор, извинившись, объяснил, что шторм слишком силен, и ни одно судно не может выйти из гавани.
Валентина поплотнее закуталась в жакет и, спотыкаясь, выбралась на берег. Напрягая зрение, женщина всматривалась в непроницаемый мрак. Время от времени она видела на волнах крохотную точку, несущуюся к берегу, но каждый раз это оказывалось оптическим обманом. Валентина побежала вдоль берега, выкрикивая имя мужа, но рев бури заглушал голос.
– Он должен вернуться! Должен!Господи, прошу, верни его! – всхлипывала она, но огненный зигзаг снова разорвал небо, и в ослепительной вспышке вновь мелькнула водяная стена, с неутомимой яростью надвигавшаяся на сушу.
Жакет и платье насквозь промокли, но Валентина добралась до нависшего козырька скалы, образующей один рукав залива. Что, если он успел найти здесь убежище или ранен и не может добраться до виллы? Жив, но не в силах идти?
– О Паулос! Паулос! Пожалуйста, не умирай! Не оставляй меня! – кричала она, и добравшись до выступа и не найдя там ничего, кроме клочков пены, упала на колени и отчаянно зарыдала: – Я люблю тебя, Паулос! Люблю!
Его тело нашли на следующее утро. Волны вынесли его в пещеру, всего в двух милях от виллы. От каика осталось несколько обломков. По желанию матери Паулоса похоронили в Афинах. Яхта Хайретисов вошла в гавань Чантии, чтобы отвезти домой скорбный груз.
Валентина, убитая горем, сидела у гроба, сжимая маленькую ладошку Александра. Она закрыла виллу и не собиралась туда возвращаться. Без Паулоса вилла перестала быть домом.
Под черной вуалью ее лицо казалось мертвенно-белым. Слишком поздно она поняла, как сильно любила мужа.
– Тише, дорогой, – прошептала она сыну, когда тот снова заплакал. – Все хорошо. Все будет хорошо.
– Плохо, – возразил Александр с неоспоримой логикой. – Папы нет. Хочу папу.
Однажды она начала жизнь сначала, теперь пришел час сделать это сызнова. На сей раз опорой и утешением ей будет служить лишь четырехлетний сын.
– Все будет хорошо, – жестко повторила она. – Папа так говорил. Он хотел, чтобы мы были сильными.
И поспешно отвернулась, чтобы Александр не заметил слез, струившихся по щекам.