Богиня песков
Шрифт:
Из черных косиц выбились пряди, и хриплый голос был таким, как будто кровь лилась из горла. Певица была не юной девушкой – женщиной, у которой подрастал третий сын.
Никто не отплясывал, не хлопал в такт, отбивая руки об колени.
Женщина кричала в темноту, бросая ночи свой вызов.
Она запрокинула лицо к звездам и пела, как в последний раз, а вокруг, разгоняя мрак, плясали оранжевые отблески костра.
Кровь и вода…Ясное небо, последний расклад, громовая руда.Кровь и вода…Белое облако в черном потоке – я буду всегда.Буду всегда……С неба
Что там?..
Верные молчали.
Кровь и вода…Солнце поднимется, камень рассыплется, время – мое.Мы – навсегда.Нам подарили жестокое право клинок и копье.Кровь и вода…Ты переполнен, и вскроет родник притаившийся враг.Пьет без трудаЧерную влагу последний певец, разоряя очаг.Дай не упастьПересчитавшему раны и шрамы последнего дня.Мертвым не спать,Мертвым хранить одряхлевшие храмы и голос огня,Голос огня —Кровь и вода…Всадник летит поперек всей земли, догоняя закат.Дар свой отдайШелесту ветра и звездам последнего цвета песка.Что ожидает тебя, чужестранец, за ближним холмом?Белое пламя насытится нами, мы станем огнем. Камни – в поток…Камень источен течением крови. Последний – спасен.Ветер у ног,Искры, как золото, сталь, как река, человек, что закон.Путь недалек.Дай мне урок;Новое племя насытится нами, мы станем огнем.…Напряженные нити взглядов тянулись, сплетались, тянулись вверх – дайте, дайте каждому отыскать и поймать в небе ту, свою, единственную звезду!..
Отблески метались, меняли цвета – оранжевый, синий, красный.
Белой стрелой рассекая рассвет, отдариться огнем.
…И кто-то сел у костра, невидимый, и провел над ними своей рукой, отгоняя беду.
Женщина пела.
Белое пламя уходит за нами, мы станем огнем.Кровь и вода…Кровь и вода…Кровь и вода…Верные сидели, кто на корточках, кто – скрестив ноги, и сосредоточенно слушали.
Невидимая кровь лилась, лилась, и никто не мог остановить ее ток.
Замолчали струны, замолк голос, и никто не двинулся с места. Тишина царила, тишина плыла, тишина дышала.
Время текло, время пело, шелестело опавшей листвой в дождевых лесах, утекало ручьями в море, осыпалось в горах горстью мелких камешков из руки великана.
Годами, веками, горами, реками истекала земля и восполнялась вновь, и звезды бесстрастно глядели на великий, темный поток, храня и передавая память. Не только металл – кровь земли, и не камни – ее настоящие кости. Землю, которую ты защитил, наполняет памятью только то, во что человек верит. Память и есть настоящая кровь.
Верные смотрели в небо. Им слышался явственный шелест темного потока, перемалывающего
Это кровь земли, кровь земли текла. Это кровь говорила.
21
Начальник воздушной станции смял письмо в руках и с отвращением посмотрел на Нинто.
– Так ты говоришь, она придет под наши стены?
– Да, господин, – обреченно сказал Нинто. – Да. Она так сказала.
– И ты ей поверил? Тьфу…
– Поверишь тут, господин начальник, – чуть ли не перебил его мастеровой. – Если у них войско такое, что из Тиа высокородные господа удрали в страхе, а ее люди безумны, как лесные крысы! Если у них не только стрелки и полным-полно крестьянского сброда, но и колдуний целый полк! Если у них…
Он не знал, зачем он с таким воодушевлением исполняет приказ богини, и от этого было еще тошнее. Он проиграл, так мог хотя бы сопротивляться, но что-то ему мешало, и мешало все больше.
Господин начальник удостоил его второго взгляда, так как у него были свидетели.
– Я не могу поверить, – хорошо поставленным голосом начал он. – Я не могу поверить, что ты, поговорив с этой деревенской девицей, именующей себя богиней, так быстро поверил, что сила нашей армии и нашего первого в истории воздушного войска – ничто перед силой армии каких-то пляшущих идиотов!
– Я не говорил! – лихорадочно крикнул Нинто.
– Молчать, шерстеголовый! И ты, собственными руками, сам, взял у нее письмо и согласился выполнить ее приказ! А я ведь хотел предложить тебе должность смотрителя сборочного цеха и десять человек в помощь! Я бы выдавал тебе усиленный паек, если бы ты остался мне верен… Знаешь, кто ты? Ты изменник, солдат! – и посмотрел на него такими глазами, как смотрит голодная крыса.
– Я не соглашался! Мне… – попытался сказать он, но не вышло. Господин начальник – он такой: чуть что – выстроит всех по струнке и давай раскатывать в лепешку перед строем. Люди, говорят, в обморок падали. Или еще как накажет. Нинто, которого с четырнадцати лет забрали на верфи по государственному призыву в числе одаренных, другой жизни уже почти не знал, а все равно было страшно.
И на кой только это я…
– Следовало бы приковать тебя к колесу, – повысил голос начальник и наклонился над столом. – Или запереть в камеру на год. Я дал тебе место механика! Я спасаю таких, как ты, и их семьи от голодной смерти, забирая к себе вас, на беду обнаруживших в себе ненужный талант! Ни один высокородный не смог бы взять вас на службу, но по приказу Его священного величества этот долг исполняю я! Как ты мог, как ты мог говорить с врагами Его священного величества! Тебе лучше было бы умереть, чем соприкоснуться с этой чумой, с этой смертельной заразой!
Нинто, опустив голову, кивнул.
– В камеру его! – крикнул господин, взял перо и начал что-то писать на бумаге, лежащей перед ним на столе. Письмо богини он бросил в корзину и вытер руки.
Ишь ты, думал Нинто, подталкиваемый в спину стражей. Даже читать не стал. Не простит она меня.
Камера была «для смутьянов», два шага на пять шагов. Он в ней еще не бывал – он был послушным, отсылал матери накопленные деньги, и за особую старательность удостоился чести – всегда ездил два раза в год в семье в отпуск из Айдора в Тиа. Как же это? Вся жизнь разрушилась в одну минуту – и работа от рассвета до заката с обязательным перерывом на прогулку, и утренние и вечерние построения, на которых им, взятым из народа за особые способности, зачитывались речи Его священного величества, и кормежка – ох, и вкусная кормежка! – которая выдавалась регулярно… Он всегда думал, что это лучше, чем бродить по улицам и просить подаяния, и продавать самодельные вещицы, и проситься в артель, где командует какой-то ушлый глава с разбойничей рожей, и не гордиться ничем, кроме умелых рук… Только иногда он засматривался на бродячего ремесленника или лудильщика, который ходил от дома к дому и громко предлагал «отличную работу», но мечты о вольной жизни быстро испарялись, оставалась гордость: вот мы какие, не чета вам! Обученные! Трудимся на благо империи!