Боги войны
Шрифт:
— Вот дураки-то, — сказал Бянкин и полез обратно в машину.
— Ты сам-то понял, чего сказал, Мишка? — спросил Саня, чувствуя, как покрывается холодным потом. Хотя мертвые вроде не потеют, но ощущение было именно такое.
— Ну, лейтенант, ты же первый был против религиозной постановки вопроса. Сам говорил — здесь что-то другое. Припоминаю по этому поводу один анекдот. Приходит Абрам в синагогу…
— А если — по вере?.. — вырвалось у Сани. — Вот оно! Чего я видел в жизни кроме войны? И во что верил? Я победить хотел фашистов! Только боялся, что меня
Наводчик глядел на Саню усталыми грустными глазами.
— Не бойся, лейтенант. Это все вообще не по правде, — сказал он наконец.
— Почему?!
— Потому что… Иногда я вспоминаю, как ты погиб. И вдруг вижу, что все не так. Я прекрасно помню, что ты остался жив-здоров, это меня убили.
— Как — тебя… — буркнул Саня. — Почему — тебя?
— На войне как на войне, лейтенант, — Домешек криво усмехнулся. — Только дело было не зимой, а летом. Та же самая история: мы проскочили в деревню по краю поля, под прикрытием дыма, ты бежал перед машиной, потому что Щербак… Растерялся. Все в точности, но летом. И мы сожгли два «Тигра». Второй успел перебить нам гусеницу, машина на заднем ходу разулась, мы залегли вокруг нее, отстреливались. А потом Громыхало сцепился врукопашную с немцем, который вылез из-за хаты с «фаустом». Я побежал на помощь, убил немца, и тут меня из пулемета… Очень больно.
Подождал, все так же устало глядя на Саню, и добавил:
— Вы меня очень хорошо похоронили, спасибо, я был тронут. Честное слово.
— Хорошая Мишке досталась земля… — пробасил из машины Бянкин.
— Мягкая, как пух… — прошептал Саня.
На глаза навернулись слезы. Малешкин шмыгнул носом и отвернулся.
Через несколько дней Сане удалось поговорить с Пашкой Теленковым. Не обменяться данными, а именно по-человечески поговорить. Их самоходки как раз встали рядом в засаду… И так остались стоять.
Теленков чувствовал себя терпимо, просто «устал от всего этого». Он еще не пробовал высунуться из машины, но, к счастью, уже научился владеть собой и подчинил экипаж. В разговоре открылось нечто странное: во-первых, Пашка своего экипажа не знал, это оказались какие-то совершенно новые для него люди, во-вторых, и не люди вроде. Послушные, но бесчувственные куклы с пустыми глазами. Теленков на войне навидался трупов — так эти и на мертвецов не были похожи. Куклы и куклы. И слава богу, все лучше с игрушечным экипажем, чем с неупокоенным.
— Я их крестил поначалу! — сказал Пашка, смеясь. — Перекрещу — и жду, чего будет. А им хоть бы хны.
Насчет идеи рая для танкистов Теленков высказался нецензурно. Но признавать себя в аду тоже не хотел.
— Про чистилище слыхал? — подсказал Домешек, хитро щурясь.
Идею чистилища Теленков отверг: это заведение ему представлялось чем-то вроде запасного полка.
— Ладно, вылезай, — сказал
В земной жизни он не стал бы так запросто командовать, что Теленкову делать и чего не бояться, но прежнего Сани Малешкина уже не было.
В командирской башенке открылся люк, высунулась голова.
— Ого! — сказал Теленков.
С соседней машины ему дружно помахали руками.
Теленков огляделся, снова сказал «Ого!», тут заметил Громыхало и вылупил глаза.
— А это что? — спросил он.
— Это наш десантник Громыхало, — объяснил Домешек. — Его никто не звал, он как-то сам прилип. Сидел на броне черт знает сколько боев подряд.
— Бедняга, — сказал Теленков. — Я бы помер.
— Да мы и так померли, — обрадовал его Саня. — Чего уж теперь волноваться.
— Это понятно, — Пашка слегка поморщился. — Я в переносном смысле. Делать-то что будем?
— Пока не знаю, — честно признался Саня.
— А наши дерутся…
Вдалеке грохотал бой. Наши прорвались к немецкой базе.
— Зимина сожгли! — Пашка дернулся было назад в машину.
И машина дернулась вместе с ним.
— Да погоди ты! Ну сожгли и сожгли, сколько он уже горел? Сто раз.
— Тоже верно, — согласился Теленков. — Просто неудобно как-то.
— Ты устал воевать, ты о госпитале мечтал, чего теперь здесь суетишься?
— Да не устал я, просто чувствовал, вот-вот убьют, а деваться некуда, — объяснил Теленков. — Нервишки разгулялись, вот я и ныл о том, как хорошо в госпитале…
— Отсюда точно деваться некуда, — сказал Саня. — Но и воевать не обязательно.
— Это ты не слышишь, как нас с тобой комбат матом кроет.
— Прекрасно слышу. Ну и что? Пашка, тут все неправильное, ненастоящее.
— И сами мы какие-то ненастоящие, — ввернул Домешек.
Теленков поглядел на него очень внимательно.
— Поэтому нас и в рай не пускают, — высказал Домешек то, о чем все побаивались говорить. — Да чего там, для нас даже в аду места нет!
— Бабушкины сказки, — Теленков отмахнулся.
— Все равно здесь война не взаправду, — убежденно сказал Саня.
— Так я и спрашиваю: делать-то чего?
— Давай ее похерим для начала, эту игрушечную войну. Наплевать, кто в нее играет, бог или дьявол. Похерим, а там видно будет.
Теленков пожал плечами.
— Толку-то…
— А вдруг, если мы упремся, игрушка сломается? — ляпнул Домешек.
— Во дураки-то! — сказал Бянкин с неким даже восхищением.
Уговорить Теленкова больше не воевать оказалось неожиданно трудно: очень он не хотел подводить комбата. Малешкин тоже не желал Беззубцеву никакого зла, просто был уверен: если всем вместе «упереться», что-то может произойти в этом понарошечном мире, от чего всем станет лучше, и комбату в первую очередь.
Легко поддался Зимин, которому надоело гореть. В прежней жизни его подбили только раз, зато с одного снаряда насмерть, и теперь «на картах» он любое попадание в свою машину переживал мучительно, все не мог привыкнуть.