Боги богов
Шрифт:
Слова «коварство» не было в их языке. И «вероломства» тоже не было. Только «хитрость».
Замахнуться левой, ударить правой — это они понимали. Но если, например, Марат делал вид, что ему больно, морщился или изображал хромоту — все они сразу верили и бросались добивать, позабыв о защите.
За неделю непрерывных спаррингов Марат выбился из сил.
Они были молодые, сильные и отважные. Но посылать их против Жильца — значило
На четвертый день пришла Ахо. Сидела на склоне холма, обхватив руками колени. Поджав губы, смотрела, как воины машут дубинками. Когда Марат кричал «глыл, глыл!», что значило «очень, очень хитро», старуха вздрагивала.
В перерыве он подошел, сел рядом. Листом растения чируло Ахо обтерла пот с его лица, касания морщинистых рук были осторожны и точны. Потом сказала:
— Они не смогут. Они не умеют быть очень хитрыми. Этому нельзя научить. С этим надо родиться.
— Тогда они умрут.
— Я знаю.
— Ты мать рода, — сказал Марат. — Разве тебе их не жаль?
— Жаль, — сразу ответила Ахо. — Но лучше пусть они погибнут, чем станут очень хитрыми.
Марат отобрал семерых молодых мужчин. Троих — самых габаритных, широкоплечих, и четверых — самых ловких. Все они были первыми топорами в своей общине: быстрые, жилистые самцы, отменные стрелки из лука, с пятидесяти шагов попадавшие земноводной собаке точно в шею. Великаны были поглупее, зато малыши отлично соображали, и по крайней мере один из них, девятилетний Цьяб, недавно назначенный старшиной отряда, быстро освоил все способы ведения боя, и просто «хитрые», и «очень хитрые», а однажды во время жесткого, с боевым оружием, поединка почти достал Марата острием клинка.
Марат похвалил Цьяба и тут же подумал, что ему жаль парнишку, скорее всего он погибнет первым.
Идти на покушение с луками и копьями было бессмысленно. Только ближний бой, только короткие, длиной в две ладони, кинжалы. Три группы: первая отвлекает внимание и атакует охрану, вторая заходит с тыла и нападает на Великого Отца. Третья волна атаки — сам Марат с пистолетом. Стрелять придется в спину, но другого выхода нет. Жаль, конечно, убивать в спину человека, с которым прожил вместе девять лет. Но Жилец, наверное, уже теперь и не человек вовсе.
Ахо сидела до обеда, потом отлучилась, принесла большой мех с водой и дюжину кусков собачьей печени. Ученики утолили голод и тут же — по глазам было видно — затосковали. Первые три часа тренировка их забавляла, они посмеивались и показывали друг другу свою удаль, глаза блестели, но когда приходила усталость, все бойцы, включая талантливого Цьяба, начинали зевать и теряли волю к победе. Обычно в такой момент Марат начинал кричать и бить их, как бил его самого Жилец: вполсилы ногой по ягодицам или кулаком в плечо; но сегодня рядом сидела мать рода, и
— Идите к носорогам, — велел он. — Пусть каждый возьмет своего зверя и проедет, сколько сможет. Идите, или я убью вас всех.
Воины побросали мечи и отправились к загону. Ездить верхом они любили, но тоже — только с утра, до еды.
Каждый их день делился на две части. До еды они двигались быстро, всё понимали и охотно оглашали равнину молодецкими воплями. После еды всё менялось. Насытившись, абориген немедленно засыпал. Победить это было невозможно, жители Золотой Планеты просто не умели бодрствовать на сытый желудок.
Носороги заревели, но Марат лично объездил каждую тварь и даже не повернул головы. В худшем случае кому-нибудь отдавят ногу.
Ахо продолжала сидеть в той же позе.
— Я знала, — сказала она, — что ты вернешься и принесешь большое зло. Ты вернешься совсем другим, и всё будет совсем по-другому. Я хотела убить себя. Чтобы не хотеть твоего возвращения. Если мать рода сильно хочет чего-то, это всегда происходит. Я ждала тебя, и ты вернулся. Теперь ты забираешь семерых лучших мужчин и говоришь, что они никогда не придут назад.
— Я тоже.
— Ты бродяга. Иногда бродяги возвращаются, иногда — нет. А эти юноши — сыновья моих подруг. Что я скажу матерям?
— Ты умна, — ответил Марат. — Ты сама решишь, что сказать матерям. Повтори им то, что я сказал тебе: если твои мужчины не помогут мне, скоро из-за гор придут непобедимые воины, одетые в броню. Такую же, как эта…
Марат ударил рукояткой меча по медному нагруднику.
Ахо не поняла слова «броня», произнесенного на береговом языке, но догадалась.
— Они погубят весь твой род, — продолжал Марат. — Они убьют тебя и разрушат чувствилище. Они зарежут стариков, а остальных заберут с собой. Ты знаешь, что такое «раб»?
— Знаю, — сказала Ахо. — Ко мне приходят бродяги с берега. Раньше они рассказывали про Узур, а сейчас говорят другое. Все племена равнины говорят про Город-на-Берегу. И племена болот тоже говорят. Вчера ночью я кинула в огонь ветку фтеро и теперь знаю, что наша жизнь скоро окончится. Но не так, как ты сказал.
Марат не ответил.
Ахо встала, подобрала пустой мех и пошла вверх по склону холма.
Она не просто постарела, но обветшала и высохла. Однако власть и ответственность не дали согнуться ее спине, а глаза, пусть и выцветшие, когда-то сверкавшие юной чувственностью, хотевшие весь мир и всю его красоту, теперь не выражали ничего, кроме мудрости, и Марат избегал смотреть в них. Мудрость беспола, в мудрости есть всё, но секса нет, а бывший пилот и арестант слишком хорошо помнил нынешнюю мать рода шгоро-шгоро невесомой тонкой девушкой, чьи волосы щекотали его шею.