Боги богов
Шрифт:
Что-то не так, подумал Марат, вытащил из-за спины меч и положил перед собой поперек седла. Погладил шершавую рукоять — это немного успокоило.
После ночного визита маленького генерала Марат сделал выводы и ни на минуту не расставался с мечом и пистолетом. Сейчас, правда, пистолет пришлось спрятать в чересседельной торбе старшего погонщика, Цьяба. Но меч тоже давал ощущение безопасности. Кроме того, с каждым новым днем похода, пока брели через перевалы, пока искали дорогу в Узур, Марату всё больше начинало казаться, что Жилец погибнет не от выстрела в затылок. Жизнь легендарного убийцы
Улица вывела их на площадь, и здесь Марат круто осадил носорога. Дальше идти было нельзя, а надо было срочно спешиваться и выяснять, почему ворота храма закрыты, и почему их не сторожат воины в кожаных наплечниках, и почему не горят по углам здания неугасимые светильники.
Махнул рукой, подзывая Цьяба. Велел дать животным по три меры сладкой глины и ждать, никуда с площади не отлучаться, в случае нападения — отступать в горы тем же путем. Сам пошел вдоль храмовой стены к боковому входу. Успел увидеть, что ворота не просто закрыты — осквернены. Минимум две драгоценные, ежедневно до блеска начищаемые медные пластины с изображением лика Отца оторваны и украдены, на других заметны свежие царапины, их тоже пытались выломать. На ступени нанесло песка, и у основания свадебного алтаря заметна небольшая куча фекалий.
Алтарь обосрали.
У служебного входа Марат прижался спиной к стене, посмотрел вокруг. Страха не чувствовал, только ярость.
Несколько темных фигур мелькнули, пробежав от дома к дому.
Носороги без понуканий сбились в кучу вокруг самки и немедленно заснули, не дождавшись, пока их расседлают.
Марат нажал на дверь, она тоже была закрыта изнутри, но тридцать дней назад Владыка Города побывал в Узуре, трижды за три дня нырял к Разъему и сейчас проложил себе дорогу одним ударом плеча.
Факелы не горели. Впрочем, ему хватило проникавшего в окна оранжевого света закатного солнца, чтобы увидеть пятна крови на полу.
У подножия статуи Владыки, меж двух огромных курильниц, сейчас пустых и распространявших неприятный запах перегретого металла, стоял, держа в каждой руке по ножу, совершенно седой и сутулый Хохотун. Увидев Марата, он выронил ножи — звук удара металла о камень был неприлично звонким, страшным — и сам упал лицом в пол.
— Встань, — приказал Марат. — Или я убью тебя.
Палач не пошевелился, только глухо завыл.
Со времен первого Дня Отцовского гнева Хохотун жил при храме. Его дом был дочиста разграблен и сожжен, как и дома остальных старых воинов. Крупнейшее в Городе стадо рабов обратили в собственность народа, то есть перевели в дворцовый загон. Жену не пощадили, но пощадили детей, благо они были уже взрослые и жили отдельно: сын заведовал охраной кузнечных цехов, а две дочери взяли себе в мужья богатых тюленебоев и в судьбе своего родителя не принимали участия; в матриархате отцы для дочерей не имели никакого авторитета.
Зато авторитет самого главного отца — Великого — был утвержден за несколько минут: Отец жестоко избил
Сейчас разжалованный генерал скреб ногтями камни пола и стенал.
Обитатели Золотой Планеты еще не знали ни рая, ни ада, но Великий Отец уже всё подготовил, и когда — примерно через полтысячи лет — их сознание дорастет до понимания принципов загробного мира, они обнаружат, что и после смерти их повелитель будет рядом с каждым.
Марат подошел, грубо надавил ногой, заставил Хохотуна повернуть лицо, прижаться к полу виском.
— Говори. Или я убью тебя.
— Пришел Митрополит… — промычал Хохотун, мешая равнинные слова с береговыми. — Он передал волю Великого Отца. Убить всех старших жрецов. Не при всех, не на алтаре. Просто убить.
— За что?
— Не знаю, Хозяин Огня. Он тоже убивал. Вместе со мной. Старших мы убили, младшие убежали. Потом пришли жены убитых и забрали тела. Потом Митрополит велел закрыть храм и убивать каждого, кто захочет войти.
— Когда это было?
— Очень давно, Хозяин Огня. Прошло четыре дня, и еще четыре дня, и еще. Дальше я не умею считать.
— А Отец?
— Я не видел Отца. Я никого не видел. Бывает, я слышу, кто-то хочет войти в храм, но ворота закрыты… Если кто-то войдет, я убью его, потому что такова воля Великого.
Марат убрал ногу.
Хохотун тоже состарился. Но природа одарила этого аборигена столь могучим здоровьем, что даже теперь он — морщинистый и дряблый — вполне мог бы возглавить Большую охоту, пробежать по вершине холма и поразить копьем трахею носорога, а потом добить ударом топора по переносице.
— Оставайся тут, — сказал Марат. — Продолжай выполнять волю Великого Отца. Или я убью тебя.
— Да, Хозяин Огня.
Уже возле двери Марат вспомнил, обернулся — Хохотун лежал в той же позе, не шевелясь — и спросил:
— Почему ты не убил меня, когда я вошел?
— Такова воля Отца. Митрополит сказал: всех, кроме тебя.
Уже лучше, подумал Марат, выходя на площадь. Всех, кроме меня.
Погонщики сидели на земле, положив в центр круга чересседельные торбы. Любопытно вертели головами. Цьяб выжидательно вскинул яркие глаза, но Марат ничего ему не сказал и не подал знака, зашагал мимо, к Пирамиде. За гостями наверняка наблюдают. Надо придерживаться легенды. Владыка Города вернулся, пригнал новых животных, и теперь неотесанные равнинные жители ему не нужны. Пусть деревенщину накормят черепашьей икрой и отправят восвояси.