Богдан Хмельницкий
Шрифт:
– А цурь вам, вражьи дети! Заварили кашу, сами и расхлебывайте! Я тут ни при чем, – отвечал Хмельницкий.
– Что ты чудишь, батько? – с досадой спрашивал его Довгун.
– Молчи хлопец! – отвечал Богдан, улыбаясь, – ты еще молод меня учить. Кабы у меня было столько войска, как под Берестечком, я бы ни минуты не задумался. А теперь пускай хлопцы на свой страх идут. Удастся им побить ляхов, мы Зборовский договор подпишем, а не удастся, я в ответе перед панами не буду, скажу, что казаки сами на ляхов набросились. А чтобы им не скучно было завтра ляхов бить, вели им выкатить семь бочек горилки. Начались стычки.
Хмельницкому только нужно было выиграть время. Он все еще надеялся смягчить невыгоды Белоцерковского договора, но это ему не удалось, поляки стояли на своем, и 16-го сентября договор был подписан.
– Я хочу теперь видеться с ляхами! – заявил Хмельницкий полковникам. – Пусть они пришлют вам за меня заложников, я поеду к пану коронному гетману.
– Что тебе дались ляхи? Что тебе за неволя им кланяться? – спрашивали полковники.
– Ничего вы не понимаете! – резко отвечал гетман. – Нам теперь надо ладить с панами.
– Не пустит тебя народ! – отвечали ему.
– Я им горилки выкачу. Перепиться недолго. Тогда и уеду.
Он велел выкатить несколько бочек горилки; казаки перепились и не заметили, как их гетман уехал в польский лагерь.
В роскошном шатре Потоцкого собрались все знатнейшие паны. Хмельницкий держал себя скромно; но за обедом поспорил с Радзивиллом, зятем молдавского господаря Лупулы.
– Изменник он – вскрикнул Хмельницкий. – Хоть ваша княжеская милость и зять его, но я скажу, что готовлюсь воевать с ним. Он обещал выдать свою дочь за сына моего Тимофея, да так и не отдал. Много у него грошей, а у меня людей. Разграблю его сокровища и накажу его вероломного. Князь побледнел от гнева, но удержался и, пробормотав что-то, вышел из-за стола. Ивашко, недалеко сидевший от Хмельницкого, тоже незаметно встал и прокрался, как кошка, в темный угол, где Радзивилл горячо толковал о чем-то с панами. Через несколько минут, бледный, с горящими глазами, подошел хлопец к Хмельницкому и нагнулся к его уху.
– Батько, тебя отравить хотят! – прошептал он. – Не пей вина, которое подадут!
Через полчаса в шатер внесли на огромном подносе заздравные кубки. Для Хмельницкого стояла особая чарка художественной работы с инкрустациями.
Все встали из-за стола. Загремела музыка, раздались пушечные выстрелы. Из казацкого лагеря отвечали тем же.
– Да здравствует король! – громко проговорил Потоцкий, высоко поднимая кубок.
Хмельницкий снял шапку, почтительно наклонил голову, но не притронулся к чарке.
– Предлагаю тост за все благородное шляхетство! – предложил Радзивилл.
Все снова обнажили головы, но Хмельницкий угрюмо нахлобучил шапку, судорожно схватил кубок, стукнул им по столу и вышел. Паны бросились за ним.
– Пан гетман, куда же? Мы еще будем пить за здоровье пана.
– Благодарю! Мое здоровье у панов может совсем расстроиться! –отвечал он.
Вместо коляски гетмана, ему подали прекрасного коня в богатой сбруе. – Что это? – с удивлением спросил он.
– Это подарок вашей милости! – отвечали слуги.
– А, щедроты вашего Потоцкого? –
Он вскочил на коня и помчался, сопровождаемый Ивашком. Коляска едва поспевала за ними.
На полдороге гетман остановился, соскочил с коня, пересел в коляску и задумчиво поехал в табор.
24. ПРИСОЕДИНЕНИЕ К МОСКВЕ
Прошло больше двух лет. Стояла крепкая, погожая зима. В Переяславле праздновали канун нового года. Просторный, удобный дом полковника Тетери был освещен сверху донизу. Тяжелые дубовые двери то и дело отворялись, и хлопы сновали взад и вперед по двору. Когда дверь отворялась, из дома вырывался гул множества голосов, смешанный со звуками музыки.
Полковник принимал дорогих гостей, московских послов, боярина Бутурлина со свитой. Тучный боярин, в дорогом кафтане, вышитым золотом, с драгоценными камнями вместо пуговиц, важно сидел в высоких креслах. Возле него сидели думный дьяк Лопухин и окольничий боярин Алферьев.
Полковник недолюбливал русских; он первый настойчиво советовал Богдану Хмельницкому не вступать в союз с Москвой, но теперь, как хозяин города, должен был радушно принимать гостей. Они говорили о посторонних вещах, о житье-бытье на Руси, об охотах на дикого зверя… Боярин, с ловкостью дипломата, несколько раз старался навести разговор на интересовавший его предмет, но казак тоже был хитер и в ловушку не давался.
– Не знаю, – отвечал он наивно на все расспросы боярина, – то дело батька, вот приедет он и переговоришь с ним обо всем. Наше же дело казацкое: иди, куда скажут, бей кого велят.
– Да скоро ли приедет его милость Богдан Михайлович? – спрашивал посол.
– Не могу тебе этого сказать. Он теперь и недалеко, да через Днепр-то переехать невозможно. Морозы настали недавно, лед еще не окреп.
– А где он теперь? – осведомился Лопухин.
– Да в Чигирине, – со вздохом ответил Тетеря. – Не везет ныне нашему батьку. Трех лет не прошло, как любимую жену схоронил, а теперь старшего сына хоронит.
– Что ты говоришь? – с участием спросил посол. – Разве он овдовел?
– И овдовел и снова женился, – отвечал полковник. – У нашего батька все скоро делается, и полгода не вдовел.
– На ком же он женился? – спросили послы.
– На сестре нашего полковника Золотаренко. Эта, не то что вторая его жена. Та была белоручка, панского рода, а эта настоящая казачка. Она нашего батька в руках держит и до горилки его не всегда допускает.
Послы засмеялись.
– А с чего же его сын умер? – спросил Бутурлин.
– Да разве вы не слыхали? – с удивлением спросил он полковников. – Он за тестя своего сражался, там и убит. Сюда привезли мертвого; гетман встречал на дороге.