Богдан Хмельницкий

Рогова Ольга Ильинична

Переговоры кончились. Настала самая критическая минута. Условия надо было объявить народу.

Гетман вышел с полковниками из замка. Толпа сразу так стихла, что можно было слышать, как шуршала бумага в дрожащей руках гетмана. Хлопы слушали сначала внимательно, но чтение не дошло до половины, как в толпе поднялся шум.

– Значит, мы опять будем служить ляхам? Так-то пан гетман с ляхами договорился; от орды хочет отступиться. Себя-то, небось, не забыл, а нас и знать не хочет, отдает нас опять под палки и батоги, на колы да на виселицы…

Не бывать этому, – кричала яростная чернь, – сам ты здесь свою голову сложишь, и ни один лях отсюда живым не выйдет.

Послышалось несколько выстрелов; две, три пули пролетели около гетмана. Гетман порывался крикнуть на толпу, но Выговский и полковники силой увлекли его в замок.

Народ обступил замок со всех сторон и готов был взять его штурмом.

– Паны комисары теперь видят, как трудно совладать с чернью. Охраняя вас, мы сами пропадем; но только по нашим трупам они дойдут до вас, –сказал Выговский.

В этот момент раздался страшный рев снаружи замка. В окна полетели каменья, несколько стрел просвистело над головами панов комисаров.

– Пустите меня, – закричал Хмельницкий.

Схватив обеими руками тяжелую булаву, он вырвался из рук полковников, выбежал за ворота, размахивая булавой направо и налево.

– Вот я вас! – кричал он. – Изрублю, как капусту, прежде, чем вы до моей головы доберетесь!

Выговский старался усовестить толпившихся около гетмана хлопов, грозивших саблями и дубинами.

– Злодеи! – кричал он. – За что вы обижаете панов! Разве послов можно трогать; разве они в чем-нибудь виноваты? Послы везде безопасны, их даже нехристи не трогают…

Более благоразумные поддерживали Выговского.

– Что правда, то правда! Эти послы не ляхи, паны знали кого послать. Кисель русский, другие литовцы, литовцы же нам никогда обид не делали. Волнение поутихло. Хмельницкий воротился в замок; но ни ему, ни полковникам не пришлось спать в эту ночь. Толпа несколько раз вновь собиралась, грозила сломать ворота, и они оставались до самого утра на страже.

Весь следующий день паны не решались вернуться в лагерь. Только на третий день, когда казалось, что народ поуспокоился, выехали они в сопровождении Хмельницкого и старшин. Табор проехали благополучно. Но, когда гетман распрощался с ними, хлопы и татары напали на них, принудили выйти из экипажей и обобрали у них все, что при них нашлось, даже перстни. Те, кому ничего не досталось, срывали обивку карет, рвали ее на лоскуты и кричали: "Вот и у нас есть ляшская добыча".

– Панове казаки, за что вы нас обижаете? Ведь, мы ваши братья. Я такой же русский, как вы, – уговаривал толпу пан Кисель.

А татары кричали:

– Ляшка братка, а лоша не братка и сукманка не братка! (Ляхи братья, а лошади и сукно – не братья).

Комисары благословляли Бога, что целы и невредимы прибыли в свой лагерь, и никак не могли сказать Потоцкому, заключили ли они мир или не заключили.

– С гетманом как-будто и заключили, и на этот раз грозный Тамерлан был

особенно милостив… Но чернь, это звери, а не люди, они чуть не разорвали нас в клочья, – говорили послы.

Через несколько часов прибыли в польский лагерь казацкие полковники и от имени Хмельницкого изъявили согласие подписать мирный договор.

Коронный гетман радовался своему успеху и со всем войском двинулся к Белой Церкви. По приходе туда в некотором расстоянии от польского лагеря, на кургане "Острая могила", раскинули великолепный шатер; в нем казаки должны были принять присягу в том, что будут хранить договор ненарушимо. Паны комисары приняли торжественный вид и ожидали казацких послов.

Наконец послышался конский топот и двенадцать казаков с полковником во главе подъехали к шатру.

– Пан Кисель, – с изумлением проговорил Гонсевский, один из комисаров, – казаки не те, другие, все незнакомые лица.

Пан Кисель вышел из шатра.

– Что угодно панам казакам? – обратился он к приехавшим. – Мы ждали пана Выговского и полковника Москаленко, а приехавших панов я не имею чести знать…

– А то ж я не Москаленко, а Одынец, – отвечал полковник, слезая с коня, – а се мои люди!

– Что ж угодно пану Одынцу? – с удивлением спросил Кисель.

Мы с поклоном от войска запорожского к вашим милостям, будьте добры, утвердите Зборовские статьи, и пусть войско коронное выйдет из Украины, а мы не перестанем сноситься с татарами, они охраняют нашу свободу.

При этом неожиданном вступлении даже спокойный Кисель не выдержал и схватился за саблю.

– Презренные хлопы, они играют нами! – шептали другие комисары.

Кисель, однако, тотчас же сдержал свой гнев и сказал:

– Мы ожидали от вас присяги, а вы опять начинаете новую смуту.

– Мы и покоримся, и присягнем, только подпишите Зборовский договор, –настаивали казаки.

– Опомнитесь, – усовещевал Кисель, – какой Зборовский договор? В Белой церкви заключен новый…

– Ничего мы не знаем, ничего не ведаем, что у вас там было в Белой Церкви, – отвечал Одынец. – А нас войско с этим послало.

Кисель горячился, призывал Бога в свидетели, что султан захватит всех казаков и обратит в мусульманство, Бог накажет их за то, что они не хотят быть подданными христианского государя, казаки все твердили свое: "Не знаем мы ничего, подпишите Зборовские статьи, и мы вам присягнем тотчас же".

Терпение комисаров истощилось.

– Бог с вами! – сказал Кисель. – Вы коварный народ. Мы уезжаем. Пеняйте сами на себя!

– Как угодно панам! – смиренно отвечали казаки. – Коли драться, так драться, мы пришлем ваших заложников невредимыми.

Польские заложники возвратились и полякам не оставалось ничего другого, как готовиться к битве.

Казацкий лагерь тоже принял боевой вид; но Хмельницкий засел в своей палатке и не хотел ничем распоряжаться.

– Батько! – приступали к нему полковники, – начинай битву с ляхами!