Богадельня
Шрифт:
– Не трожь! Пророчить ее звали: по-настоящему. Эх, выпили девку до донышка!.. Ты, главное, не лезь…
Словно в ответ, скрипнула калитка, пропуская во двор нового гостя.
– А он… Он здесь откуда?! Неужто святой отец тоже…
В полном обалдении Вит глядел, как фратер Августин, памятный мальчишке еще по Хенингской Окружной, медленно идет к столу.
– Сам ты – «тоже»! К Глазунье он. Раз в месяц непременно заходит. Третий год подряд. Она ему… как дочь, в общем.
«Дочь? – изумился Вит. – У монаха – дочь?..»
– Вовремя вы, святой отец! – Бывший писец заспешил навстречу квестарю. – Будто учуяли…
Однако фратер Августин
– Ну, благословен будь… – разлепились узкие губы. – Melius est praevenire quam praeveniri! [21] Не ожидал, право слово…
– Здравы будьте, отче, – промямлил мальчишка, мечтая стать невидимкой.
– Хитер, блудный сын! Я, понимаешь, к пекарю Латрану: мол, как там младой странник? А он: странник? Знать не знаю, не ведаю! Грешно старшим лгать, сын мой, а облеченным духовным саном – вдвое грешнее…
21
Лучше поймать, чем быть пойманным! (лат.)
Вит побагровел от стыда:
– Я… я не лгал! Я взаправду, только… Тут лучше, святой отец!
– Бог тебе судья, – вздохнул фратер Августин. – Живи как знаешь.
И быстро направился к Матильде. Остановился рядом, вгляделся в каменное лицо.
– Опять грядущее прозревала? – осведомился монах с тайной болью. – Тяжкое дело, дочь моя. Говорил же: берегись, не насилуй душу сверх меры…
Продолжая бормотать укоризну, фратер Августин скинул на лавку суму. Нашарил внутри малый пузырек, выплеснул из кубка остатки вина. Темная пахучая жидкость закапала на дно.
– Выпей, дочь моя. Легче станет. Выпей… – Монах уговаривал девушку, как ребенка. За столом уже с минуту царила тишина: все следили за действиями святого отца. Похоже, его тут хорошо знали, и приход монаха не удивил никого, кроме новичка Вита.
Край кубка ткнулся в плотно сжатые губы Матильды.
– Прочь! Прочь, отравитель!.. Яд! Всюду яд! Отрава!.. Прочь! Не хочу!..
Матильда вскочила, толкнув цистерцианца. Кубок покатился по земле, снадобье расплескалось. Взгляд пророчицы налился безумием. Или просто отразил пламя костра?
– Яд!.. дрова горят… огонь, дым! – отрава… дышать, хочу дышать!.. Убийца!!!
На фратера Августина было страшно смотреть. Он отшатнулся от девушки, словно внезапно увидел призрак. Обычно бледное, сейчас лицо монаха в отсветах костра казалось черным, обугленным. Тьма преисподней – и языки пламени жадно облизывают багровый мрак.
Адская мука – при жизни.
Здесь и сейчас.
– Отрава!.. прочь… не дам!.. – Матильда всплеснула руками. Вечер вокруг нее заструился, поплыл, замерцал звездной паутиной.
– Не позволю!
Огромный штабель бочек в углу двора начал с грохотом разваливаться. Два бочонка поменьше – Вит язык прикусил от изумленья! – взлетели в воздух, на миг зависли, колеблясь, и вдруг хищно ринулись к костру. Треск, искры… Со стола сорвались кувшин, блюдо, кружки с вином (одна сильно ударила девушку в плечо, но Глазунья только отмахнулась), тоже устремясь в костер.
– Яд!.. прочь!..
Над костром взвился огненный вихрь. Рассыпался искрами по всему двору. Остервенело завертелись флюгера, встречая бурю. А Матильда с искаженным лицом продолжала выкрикивать невнятицу: брань? заклинания?! бред помутившегося
– Изыди! Злобный бес, покинь сию душу!.. Apage, satanas!.. [22]
Цистерцианец бросился к Матильде, но темный ветер ухватил его за плащ, вертя волчком.
По двору гулял смерч, всасывая в себя все подряд; огненный дождь сыпался с неба, грозя Судным днем. Глазунья стояла гвоздем, забитым в основу буйства стихий, тлеющие огрызки сыпались на девушку, но дочь Гаммельнской Пророчицы и Пестрого Флейтиста держалась, пока град досок не ударил в спину, швырнув на колени.
22
Отойди, сатана! (лат.)
Вит очнулся. Сейчас полоумную деваху раздавит! сломает, сожжет!.. Знакомая букашка зашевелилась под листиком души. Дернулась, расправила жесткие крылья; скребя лапками, выглянула наружу. Вакханалия разрушения замерзла, подернулась льдом медлительности, будто во сне, летящие обломки вязли в киселе воздуха – и кузнечик прыгнул.
На свободу.
Тело жило само, легко следуя единственно верной ниточке меж камней и досок. Вот Матильда: падает. Падает, падает… Тенета вокруг провидицы стали липкими, коснулись, обволокли, пытаясь задержать. Острые углы локтей и коленей рванули паутину: сгинь! Грузное тело пушинкой легло на подставленное плечо.
– Яд!.. я…
Вит сам себе удивился. Вроде как душа из тела вынырнула, отошла и смотрит: чем это таким родное тело без меня занимается?! Ступеньки лестницы россыпью упали под ноги, чудно вскрикивая – с опозданием, уже где-то позади. Сердце в груди дремало, скучно постукивая. Не частило, не пыталось выпрыгнуть, опережая хозяина. Странное спокойствие снизошло на мальчишку. Он спасет Матильду, он обязательно ее спасет, по-другому просто и быть не может… шпильманы сложат балладу…
Позади бессильно завывал, издыхая, смерч. Грохотали обломки, что-то кричали оставшиеся во дворе люди: Вит не слушал. Пинком распахнул дверь мансарды. Осторожно уложил Глазунью на собственную кровать, приложил ухо к груди. Мягко… Покраснев от стыда, все-таки дождался глухого удара, другого, третьего. Девушка глубоко вздохнула, черты ее лица разгладились, теряя жесткость; закостенелые руки обмякли, плетьми упав вдоль тела.
Кажется, пронесло. Жива.
Пусть спит.
Судя по воплям, во дворе творилось неладное, и Вит поспешил обратно.
Смерч унялся. В воздухе больше ничего не летало, но миновать беды не удалось: вовсю полыхал развалившийся штабель бочек. От него занялся дощатый забор, огонь грозил перекинуться на дома. Во двор высыпали «подонки», фратер Августин строил цепочку от колодца: с ведрами, мисками, кувшинами. Ох, Глазунья!.. натворила девка дел! И что на нее нашло?
Однако долго размышлять было недосуг. Схватив пустую лохань, Вит побежал к колодцу. Отметив по дороге: все вокруг опять заползали сонными мухами. Перепились, что ли? Глаза слезились, под веками началась резь. Приближался «курий слепень»: штука редкая, но гнусная, когда мальчишка надолго терял зрение.