Бог паутины
Шрифт:
— Извержение на Тире?
— К сожалению, в этом месте камень выщерблен.
— А что написано на вашем куске?
— Полностью прочитать невозможно. Только семь букв, разделенных интервалом: ГОРГ и СИК. Я не знаю, что означают эти обрубки слов. Можно подобрать множество значений. Горго по-гречески — «грозная». Отсюда горгоны — девы-чудовища, но нельзя исключить и Горгия, софиста из Леонтины.
— А СИК?
— Все, что угодно: от города Сикиона, входившего в Пелопоннеский союз, до клеветника — сикофанта.
— Тем не менее, Рене хочется верить, что это Сикинос, — вмешался Блекмен, — крохотный островок в нескольких милях отсюда.
— Не
— Лично у меня создалось впечатление, что вы просто хотите присоединить этот остров к своей коллекции. Бывали на нем прежде?
— Не довелось.
— Я так и думал! А тут, на Мелосе?
— Дважды.
— Именно поэтому мы не высаживаемся! Все сходится: Мелос вам уже не интересен и все помыслы сосредоточены на Сикиносе, тем более что он тоже СИК… Где, кстати, вы ухитрились выловить этот мрамор?
— Не поверите, но я наткнулся на него совершенно случайно… Это было на Паросе, четыре года назад. Мы с сеньорой Ампаро бродили в горах и набрели на загон для овец, огороженный, как и всюду, невысокой стеной из камня. Я обратил внимание на необычного цвета ящерицу — черную, как смола, но стоило мне сделать шаг, как она юркнула в щель. Я вовсе не стремился ее поймать. Не пойму, что побудило меня сунуть туда палец. Ящерицы, понятно, и след простыл, а камень подался, ну я и выковырял его из кладки.
— Зачем?
— Сам не знаю. Так уж вышло.
— Покушение на чужую собственность и кража в итоге.
— Вы правы, но я не испытываю угрызений совести.
— Еще бы!.. От нечего делать я просмотрел карты и невольно задал себе вопрос… Вы догадываетесь, какой именно?
— Не имею ни малейшего представления.
— Ближе всех к Тире расположен именно Сикинос, но первую стоянку вы почему-то назначили на Олиоросе, хотя в конце концов мы оказались на Мелосе. В чем дело, Рене?
— Вот уж не думал, что мой друг станет подозревать меня в тайных умыслах. Вам не стыдно?
— Ничуть. Стыдно должно быть вам, — Блекмен не удержался от улыбки. — Кто украл у бедного крестьянина бесценную историческую реликвию? Имейте в виду, таможенники могут упрятать вас за решетку.
— Я не намерен покидать территориальные воды Греции.
— Шутки в сторону, Рене, почему мы не зашли на Сикинос? Эволюции американского ракетоносца не представляли для нас непосредственной опасности.
— Вы первый подняли тревогу.
— Не важно! Разминулись — и точка. Ничто не мешало сразу же лечь на нужный курс.
— Какая вам разница, где ночевать: на Олиоросе или здесь? Я не собирался заходить на Сикинос по вполне понятным соображениям. Там нет подходящей гавани, где можно было бы укрыться в случае возможного шторма. По-вашему, это не аргумент? Для подводных работ мне нужна погода, понятно?
— Значит, мы все же пойдем туда?
— Непременно: и туда, и на Олиорос, и на Гидрею, и на Аморгос. Если вы внимательно изучали карты, то наверняка обратили внимание на то, что столица Аморгоса зовется Миноей. Я верю словам, Джерри, как верю неожиданным совпадениям и вещим снам. Мне приснилось злато-розовое безмятежно спокойное море перед закатом. Таким я и хочу увидеть его, когда придем на Сикинос.
— Злато-розовое? Красиво! Гомер называл его «виноцветным».
— Заблуждение переводчика, Джерри. У Гомера оно «пурпурное». Финикияне добывали из морских раковин драгоценный пурпур.
— Отдаю должное вашей эрудиции, хоть вы мнительны и суеверны.
— Я не суеверен, но в мире, где все связано
— Каких нитей, помилуйте, какого взаимодействия?
— Троньте в любом месте узор паутины, и задрожит вся сеть.
— Хватит загадок, Рене. Вы задурили голову мне, я, в свою очередь, поморочил нашему русскому другу — достаточно. Понимаю, что вы подготовили эффектный сюрприз, но всему есть границы. Когда наступит момент истины?
Климовицкий слушал с возрастающим волнением. Загадочная статуя не давала ему ни минуты покоя, но что-то удерживало от прямого вопроса.
— Тронуть паутину легко, — молвил он по наитию, — но как отреагирует на это паук?
— Интересное замечание, — оценил Бургильон. — В Internet, куда изливаются все страсти и вожделения человечества, существует бесчисленное множество конференций по интересам. От уфологов до приверженцев Кама-сутры. Есть там и небольшой кружок поклонников классической латыни. Все разговоры, понятно, ведутся на языке Цицерона. Это единственный пункт устава. Вся беда в том, что римляне не предусмотрели подходящих случаю терминов. С паутиной, с сетью — полный порядок: сетью, а заодно и трезубцем, был вооружен еще гладиатор-ретиарий. Хуже обстоит дело с техническими достижениями. Пришлось изъясняться велеречиво — орбис мундиалим, вместо «всемирная», либо приспосабливаться — «кибернетикум».
— К чему это? — озадаченно осведомился Блекмен.
— Взгляните сюда, — Бургильон снял со стеллажа обломок керамической вазы. — Видите знаки?
— Линейное письмо? — Климовицкий осторожно провел пальцем по врезанным в обожженную глину отметинам.
— Верно: линейное письмо класса А, развившееся из древних иероглифов Крита. Знаки близки к греческому письму класса Б, но неизвестен язык, на котором говорили минойцы. Он не имеет родства ни с одним из известных языков мира. Благодаря гению Майкла Вентриса, мы читаем и понимаем знаки Б, но только читаем знаки А. Лишь изредка попадается известное слово. Например, Кносс. Оно записано слогами как «ко-но-со», хотя произносилось, надо думать, как и теперь: Кноссос. Эта преамбула понадобилась мне, чтобы разъяснить смысл сей уникальной надписи. «Те-се-и-со» читается она. Это Тесей — победитель Минотавра. Имя героя Аттики на Минойском Крите!
— Вещественное подтверждение мифа, — благоговейно прошептал Павел Борисович.
— Дрожит, дрожит всемирная паутина, — поощрительно кивнул Бургильон. — Надеюсь, вы теперь с большим доверием отнесетесь к столь зыбкой, но красивой конструкции, где легенды, сны и предчувствия свиты в единый узор. С большим пониманием, по крайней мере… Почему я назвал Олиорос? Рассматривайте это как ностальгический порыв, даже суеверие, Вы правы, Джерри, я, наверное, суеверен, но у меня не хватает слов, чтобы передать всю гамму противоречивых чувств, овладевших мной, когда… Впрочем, лучше все по порядку, — он надолго задумался, вертя в руках драгоценный осколок. — Я не придумал ловца губок, как могло показаться… Позапрошлым летом мы с сеньорой Ампаро провели неделю на Олиоросе. Однажды в портовой таверне за рюмочкой «узо» я разговорился с местным рыбаком Спиридоном, который и рассказал мне удивительную историю про окаменевших людей, схороненных в морских глубинах. Я воспринял это как продолжение мифа о сестрах-горгонах, которые все еще живут на каком-то из островов и губят всякого, кто осмелится проникнуть в запретное место. Как вы наверняка помните, всякий, кто взглянет в глаза горгоне, обращается в камень.