Бог одержимых
Шрифт:
Можно, конечно, и дальше рассказывать, как они до ночи кричали друг на друга. Как перестраивали, перепаивали, переделывали...
Только остались мы с Михой в ту ночь в сарае. И сказать по правде, что там у меня в ушах нашумело - не разобрал. Выходил ночью до ветру несколько раз - это да. Было, конечно. Так что же вы хотите? На то и пиво. Но наушники к соответствующим отверстиям на голове прикладывать не забывал. А как там у Михи дело было... что я - конвой брату своему?
***
И понял, что дело дрянь.
В сарае - светло. Студенты подсветку включённой оставили. Вижу: Миха стоит ровно. Глаза широко открыты, да только не видит он меня. И такое впечатление, что ничего он не видит. Только я ведь тоже спросонок мало чего разберу. Знаете ведь, как бывает: поднять - подняли, а разбудить забыли. Но трезвость в голове - капитальная. Какая-то цельность такая. Непривычная.
Я такое впервые у глазника прочувствовал. Когда меня на очки пытались подсадить. Мама дорогая! Я чуть не завыл от ужаса. Так вот как они все, оказывается, выглядят! Люди-то! И отказался я от очков. Не хочу на такой мир смотреть. Лучше уж отсюда, из тумана за ним подсматривать...
Я почему вспомнил тот случай, - такие же ощущения. Только не по зрительным делам. А по общему настроению...
И Миха. Стоит, значит, рядом с моим лежаком. Держит руку у меня на плече, а длань у него - ого!
И говорит, задумчиво так:
– Николай, а где бы это сейчас на рояле можно было поиграть?
Сдурел брат однако. Эк его расколбасило!
– Ты, Михаил, того, - говорю.
– Остынь. Это у тебя вчерашнее пиво перебродило. А для этих дел рояль не нужен. Уборная во дворе, а также щели между гаражами имеются...
– Нет, - говорит Миха. Кротко так говорит, будто с бабушкой своей, Ларисой Матвевной, царствие ей небесное, разговаривает.
– Это не пиво. Это машинка твоего Козыря чего-то у меня в груди ворочает. Тошно мне, Коля. Помоги. Дозарезу нужен рояль... Срочно.
– Где же я тебе, Миха, рояль найду?
– спрашиваю ласково.
– Пианино ещё куда ни шло. В детском саду стоит. Но рояль? Разве что у Сергеича в казино. Так до туда пёхом... и кто же нас туда пустит?
– Ладно, - соглашается Миха. Будто уговорил я его. Сподвиг на что-то путёвое.
– Пусть будет пианино. Только срочно. Во где стоит...
– И на горло себе показывает.
Вот и хорошо, думаю. До детсада две остановки трамваем. Пока дойдём, может, и без пианино найдёт, где облегчиться. Видать шибко много раков было. И пиво импортное, смерть патриотам.
Оделись мы. Сарай заперли, к детсаду двинули. Темно. Только месяц в полнакала присвечивает. Соловьи ещё не проснулись, зато сверчки
Ходко идём. Быстрым шагом. Чуть ли не в ногу.
Так что все мои надежды, что пока дойдём, пианино без надобности станет, рухнули. Вскоре и наш первый по жизни изолятор показался, где годки свои младые мы всей компанией мотали. Детский сад называется. Окна тёмные, забор покосившийся, сетка - рабица. Хорошо ещё не додумались собаками охранять.
Забор-то мы перелезли. К дверям подошли.
– Не передумал?
– тихо спрашиваю.
– У тебя же там, в условном, ещё год висит...
– Полтора, - стонет Миха.
– Отпирай.
И по голосу слышно - всё, скрутило парня.
"Ладно, - думаю.
– Где наша не пропадала!"
Открыл дверь. Легко. Запор - насмешить может. Имущество спасти - нет.
Зашли. Темно. Шаги наши гулкие, вроде как по всей околице разносятся.
– Тише, - говорю.
– Тут же кто-то сторожить добро должен. Не разбуди...
Ага. Как же - "не разбуди"...
Едва до актового зала добрались, да в лунном свете он это пианино узрел, прямо, как кот на мышь стойку сделал. И как спружинит! Только что стоял рядом, вот здесь, я его локоть своим плечом чувствовал. А через секунду он уже там. Стула нет, так он рядом с инструментом на колени бухнулся.
У меня даже в горле пересохло. Понял я, наконец, зачем ему пианино в четыре утра понадобилось...
– Миха! Да ты охренел, - хочу закричать, а из горла только бульканье какое-то.
– Ты же так всю округу разбудишь. Мусорские через минуту будут...
А он уже крышку откинул и пальцы приложил...
Ну, братцы, никогда бы не подумал, что слух может доставлять такую приятность. И будто не играет Миха, а о своей жизни рассказывает. Только не об этой, всамделишной, а о какой-то другой. Какая у нас с ним была бы, если б отцы наши в послевоенном детстве не голодали, а в молодости не пили. Если бы дедов наших немец на фронте не пострелял. Если бы прадеды, вместо того, чтобы всем хорошо делать и по песне этой шашками друг друга рубать, себе бы хорошо сделали, жёнам своим, детям...
И такая тоска меня взяла, что рухнул я на пол. Слёзы, - не поверите!
– в три ручья. И башкой об пол - раз! И ещё - два! А Миха наяривает, и будто звёзды к нам заглядывать начали. И луна с ними хоровод завертела. А я молиться начал, представляете? Ну, блин, да я и сейчас плачу!
"Господи, - говорю.
– И для чего же ты меня таким уродом сделал? Какая Тебе в том радость? Ну, когда дети малые там чёртиков разных мелком на уборных рисуют... так ведь - дети. А Ты? И для этого моего скотства нужно было мир создавать? Для этого Ты целую неделю карловался"?..