Бог одержимых (сборник)
Шрифт:
Здесь его поставили на место…
Нет, нет, ничего обидного и унизительного — поставили на беговую дорожку и сказали: "Ну, давай"! Я сам это слышал! Костик, конечно, не блеснул. Но и не опозорился. Полковник мельком глянул на секундомер, заметно пожал плечами и отвёл в сторону.
Разговор не был долгим.
— У меня в команде восемнадцать душ будет, — сказал тренер. — Все заслуженные, с медалями, с московским гонором и пропиской. А ещё папы-мамы, понимаешь? В узде таких держать трудно. Для этого тебя позвал. Отзывы о тебе подходящие. Ты у меня будешь чернорабочим. Чтоб они на тебя смотрели,
Костик молчал: тренер ломился в открытые ворота.
Костик любил Галю, знал, что пропал, и был согласен на любые условия, только бы не прогнали.
Ровно неделя ему понадобилась, чтобы понять расклад и оценить свои шансы как нулевые: чемпионом ему не стать, спортивно-административная карьера не светит — папа-мама "не те". В столице без году неделя, и сколько он здесь продержится, не знает никто, даже тренер.
Перед столичными спортсменами, с их загранпаспортами и адидасовской экипировкой от тапочек до шапочек, у него обнаружилось только одно преимущество: ниже падать было некуда…
Первое время он и в самом деле чувствовал себя чернорабочим-пролетарием из коммунистического манифеста — ему нечего было терять. Но потом он сообразил, что даже это сравнение не в его пользу — у него не было цепей.
Вроде бы ничего сложного: тренировки два раза в день, шесть дней в неделю. Никаких пропусков: простуд или хандры. Травма? И что?! "Приходи, дорогой, что-нибудь придумаем"… Приказы тренера исполнять без обсуждений: жилет с песком на плечи и вперёд. Килограммовые утяжелители на лодыжки и запястья рук, вперёд! Что такое? Ноги ещё не отошли после утренней тренировки? Да ты что, парень?! Пояс, крюк и к стометровому тросу, стремительно исчезающему в барабане электродвигателя на финише. "Для бодрости мослов". Хитрая и зловредная конструкция. ВПЕРЁД!!!
Никаких жалоб, сомнений, поблажек.
Праздники? Первое января и Первое мая: вместо двух тренировок — одна, вечерняя. Развлекайся, парень, чего там…
Чернорабочий спорта.
Полгода он до утра маялся непереносимой болью в растянутых, на грани обрыва, мышцах ног. Как их не пристраивай на койке — болят подлые; болят, будто стальными иглами фаршированные. Любое движение — провокация судороги. Ничего не помогало: ни горячие ванны, ни импортные таблетки. Массаж? Та ещё пытка… уж лучше жилетку с песком, вместе с утяжелителями, и трос не к поясу крепить, а сразу на шею намотать, и вперёд… волоком…
Утром ноги — будто кожаные мешки с беспорядочно набросанными в них мышцами-булыжниками. Идёшь, а они там жерновами перекатываются. Многие видели его искажённое мукой лицо, когда он едва ли не полз к беговой дорожке, на которой ему сегодня предстояло ещё раз умереть. Как вчера, и позавчера…
Он был согласен.
Лишь бы видеть её хотя бы издали.
Этого судьба ему не запретила.
Утренняя тренировка всегда начиналась с разминочного бега в четыре километра. Спортсмены разбивались на группы и, перебрасываясь отрывистыми приветствиями, не спеша и не напрягаясь, делали свои десять кругов. Потом обязательные полчаса разминки-растяжки,
Константину пришлось привыкнуть к прозвищу Шкаф, за скованные движения и тяжёлую поступь. Он не роптал.
Он пытался бежать вровень с Галиной и Андреем.
Вот только мышцы ног, на каждом шагу простреливаемые раскалёнными спицами, не способствовали этому желанию. Суставы коленей и стоп, как ему казалось, скрипели так, что заглушали грохот газонокосилки в дни стрижки травы стадиона…
Они всегда убегали. Не замечая его попыток нагнать и приблизиться.
Но главная пытка начиналась позже, когда приходило время специализации. Тренер поставил его на гладкий бег в четыреста метров не потому что у Костика были какие-то особенные задатки. Ещё чего! Просто другие имели возможность отказаться.
Что и сделали — отказались.
Самый тяжёлый вид соревнований. Это тебе не сотка, где вдохнул, стартанул, вспорол шиповками дистанцию, затоптал ножищами дорожку, да на пятом выдохе через десять секунд и финишировал, не успев, как следует, испугаться.
Это не благородные три километра, где кроме исключительных физических данных нужно выстроить стратегию забега, "завести" соперников, спровоцировать их на преждевременный спурт, да и самому не отстать, а как они выдохнутся, поднажать, накатить, и придти к финишу в первой тройке.
Четыреста метров — это кошмар и ужас лёгкой атлетики. Здесь побеждает животное упрямство. Здесь в клочья рвутся лёгкие, и в брызги разбиваются сердца…
Четыреста метров — это узкая щель горла: лёгкие с хриплым надрывом пытаются прокачать через себя атмосферу стадиона. Но этого мало: от недостатка кислорода темнеет в глазах, сужается поле зрения. Видишь только полоску света — по ширине беговой дорожки. Из глотки вместе с хрипом вылетает пена, наталкивается на плотную стену воздуха, оседает на губах и подбородке. И нет сил стряхнуть её, или вытереть…
Никто в команде не хотел такого "удовольствия". Тем более что это был не "наш" вид соревнований. Соперники из дружественной черножопой Африки прочно прибрали дистанцию под себя. Здесь не то, что в тройку — в десятку не сунешься. А если нет призового места, то нет и перспектив: ни квартиры, ни машины, ни наград. Да ну его нахрен! Тройной прыжок, сотка с барьерами и без, пятиборье… есть где развернуться. Есть чем обеспечить скорую пенсию…
Но Константину это подходило. Исключительность своего положения он обратил себе на пользу: его заметили. Она его заметила. Сама начала здороваться. Не сразу. Примерно, через год.
Они были так похожи!
Они были целым.
Все вы — целое. Потому и просят вас — не убивайте, не крадите… что там ещё? Потому что убиваете себя. И крадёте у себя. Вот дураки!
Ну, а я, ваш покорный слуга, как раз и занимаюсь тем, что бы вы в полной мере и всегда чувствовали свою обособленность, проникались исключительностью, лелеяли неповторимость, гордились самодостаточностью…
Что бы вы были РАЗНЫМИ…
Что? Как зовут? Да так по профессии меня обычно и называют. Будто сами не знаете…