Blood diamond

Владимирова Инна

Нам повезло, в каком-то смысле, потому что мы попали к одному из тех туарегов, что и схватил нас. Он был братом вождя, так что… как ты понимаешь, какой-то властью он обладал.

Гийома я видела редко — в основном он был с другими рабами. Меня же, несмотря на то, что у них особым почтением и правами в обществе пользовались женщины, он тоже заставлял работать — каждый день я занималась то стиркой, то готовкой, позже стала заниматься созданием украшений, какие носили все местные. Его шатра я никогда не покидала.

Так прошло еще несколько месяцев. Я понимала, что мне надо сбежать. Не важно — одной или вместе с Гийомом,

но сбежать.

И вот однажды такой момент настал — я не зря следила за этим туарегом все это время. Я уже наизусть знала, когда он приходит и уходит, когда он находится рядом с шатром, когда уходит куда-то далеко и надолго. В тот вечер я знала, что после захода солнца его не будет около часа или полутора, так что время у меня будет.

Мне удалось сбежать вместе с Гийомом — я заметила его недалеко от моего шатра. У нас не было ничего с собой — мы просто пытались скрыться как можно дальше.

Думаю, итог уже заранее понятен — у нас ничего не вышло. Туареги заметили нашу пропажу и бросились в погоню. Догнать нас было легко — на своих двоих и без воды мы недалеко ушли. Я помню, как мой хозяин-туарег смотрел на меня, сидя на своем светлом коне, когда он и еще несколько его соплеменников настигли нас в пустыне. Тогда я еще подумала, что не знаю не то, что как выглядит, но и даже его имени. Знаю только лишь взгляд его темных глаз…

Я и вправду не знала, как он выглядит. У туарегов есть такой обычай, что после того, как молодому человеку исполнится восемнадцать лет, то ему дарят платок — тагельмуст, — и он носит его всю оставшуюся жизнь, не снимая ни во время еды, ни даже во сне. И вот за все это время я видела только лишь его глаза — темные, почти черные, он постоянно смотрел на меня ими так, что я ничего не могла понять в его взгляде, не могла прочесть ни единой эмоции.

Кстати, мы даже почти и не общались с ним и потому я не знала, как его зовут. Это было невозможно хотя бы по той простой причине, что я не знала их языка — тамашек. Тем не менее, он часто кричал на меня, когда я делала что-то не так, — тогда его не особо заботило то, что я его совершенно не понимаю.

Но после того, как нас вернули назад в поселение и высекли за попытку сбежать, я пришла в себя спустя какое-то время, то первым, что я увидела перед собой — это его темные глаза. Он снова смотрел на меня так, что я не могла ничего понять. Так, в полном молчании мы просидели пару минут. Потом он протянул мне серебряную флягу с водой и тихо заговорил на арабском — его я успела немного выучить за все то время, что провела в северной Африке.

С тех пор я стала часто разговаривать с Амессаном (именно так его и звали), от него я узнала про все местные обычаи туарегов, об их истории, об их быте и многом другом. Теперь шатер мне разрешалось ненадолго покидать. Постепенно из рабы я превращалась в друга.

Но мысль о побеге раз за разом возвращалась ко мне. Не важно, чем я была занята: стиркой, готовкой, плетением бус или окраской ткани в цвет индиго. Все это время я вновь думала о том, как сбежать отсюда — Амессан никогда бы не отпустил меня. Я не могла, просто не могла добровольно остаться здесь на всю оставшуюся жизнь.

Спустя еще какое-то время однажды я, выйдя ночью из шатра, поняла, что рядом никого нет. Соседние шатры были пусты, лошади были привязаны невдалеке. Меня никто не видел — это был отличный шанс, который мне вновь услужливо подсунула судьба.

К тому же, Амессан должен был вернуться еще очень нескоро. Поэтому, не медля ни секунды, я попыталась выбраться из поселения. В этот раз у меня с собой была небольшая фляга с водой — я была научена опытом, поэтому теперь везде носила ее с собой. Искать Гийома времени не было — меня могли заметить в любой момент, поэтому я решила уйти одна. У меня был план вернуться за ним, когда я доберусь до цивилизации.

Но снова я не успела уйти далеко. Я не отошла от поселения и полукилометра, как заметила неспеша едущего из пустыни на лошади Амессана — он, видимо, решил вернуться раньше. Он тоже заметил меня. Он быстро догнал меня — ведь как бы быстро я ни бежала, с лошадью мне было не сравниться.

Нагнав меня, Амессан попытался схватить меня и затащить на коня, но я продолжала упорно отбиваться от него и не оставляла попытки убежать. Ему пришлось слезть с лошади. Между нами завязалась борьба.

Мы повалились на песок. Я била его со всей силы, что была во мне, отчего вскоре костяшки стали синеватого оттенка — из-за осыпавшейся краски. Я била его, уже мало заботясь о том, что будет со мной потом — мне было уже все равно.

Амессан, которому явно надоело возиться со мной, достал из складок своего халата небольшой кинжал и попытался угрожать им мне. Но разве это могло испугать меня тогда?..

Но внезапно я задела платок Амессана… и сдернула с его лица. Согласно их обычаю, того, кто увидел лицо туарега, ждала смерть от рук самого туарега. В случае, если это сделать не удавалось, то туарег обязан был покончить жизнь самоубийством. Так что я знала, что меня ждет. Вот тогда-то я по-настоящему испугалась.

Мы оба замерли, молча смотря друг на друга. Тогда я в первый и последний раз увидела его лицо. У него было красивое, чрезвычайно спокойное, твердое и чуть смуглое лицо. Его черные, пронзительные глаза, обрамленными темными ресницами, я уже знала. Над ними были густые брови, выше — широкий незагорелый лоб. Нос его был прямым и, как и остальные черты лица, благородным, словно профиль короля на старых монетах. Тонкие, резко очерченные губы были плотно сомкнуты, их скрывала темная щетина. Из-под края платка выглядывали черные курчавые волосы.

Амессан молчал, и красивое лицо его было серьезно, но совершенно спокойно. Он тихо дышал, глядя прямо мне в глаза. Я же боялась сделать лишний вдох — меня до ужаса пугало то, что ждало меня впереди. Ведь кинжал-то он до сих пор держал в руке…

Он медленно сел рядом со мной и знаком руки приказал мне сделать то же самое. Я также медленно приподнялась с песка и села, опираясь одной рукой о землю. Я все не сводила с него взгляда, в то время как он опустил глаза и стал разглядывать синий в ночи песок, вычерчивая на нем кривые линии кинжалом. Платок он пока что не поднимал.

— Что мы будем делать? — тихо спросил Амессан на арабском, поднимая взгляд на меня.

— А разве есть выбор? — прошептала я, следя глазами за рисунком на песке, который оставлял после себя кинжал. — Это же ведь обычай, ты сам мне рассказывал. А я к тому же хотела сбежать…

— Но не сбежала ведь.

— Потому что ты меня остановил. Во второй раз, причем.

— И ты всегда хотела сбежать?

— А сам ты как думаешь?

— Ну так беги, — он рывком поднялся с песка и стал наматывать свой платок, снова закрывая лицо.