Блок 11

Дельи Антони Пьеро

Перед кладбищем была асфальтированная дорога, по которой почти не ездили автомобили. На автостоянке, разделенной на участки белыми линиями, нарисованными на асфальте, стояла только одна – синего цвета – машина. Восточнее в паре километров виднелись очертания небольшого городка. Там, в этом городке, Мириам и Моше снова встретились с Феликсом Брайтнером через несколько дней после их первого свидания в Нью-Йорке. По прошествии более чем пятидесяти лет они опять оказались в Германии.

– Ну вот мы сюда и приехали… – сказал Моше.

– Это все,

что я смог сделать. Я знаю, что это немного, но…

– Нет, для нас это очень даже много, – перебила Феликса Мириам, грустно улыбаясь. – Для нас это очень-очень важно. Вы не могли преподнести нам более ценный подарок…

Феликс не знал, что ему делать дальше. Он нервно потирал одну ладонь другой.

– Ну что ж, я…

– А что сказал бы сейчас ваш отец? – спросил Моше. – Что он сказал бы, если бы находился сейчас здесь, с нами?

Феликс опустил взгляд.

– Этого я не знаю. Я, по правде говоря, последний раз видел своего отца еще в раннем детстве. Я не помнил о нем почти ничего, пока… – он засунул руку в карман пиджака, – пока ко мне в руки не попало вот это.

И он достал из кармана какие-то предметы и показал их Моше и Мириам. Это были шахматные фигуры. Моше и Мириам уставились на них, ничего не понимая.

– Посмотрите вот сюда. Видите?

Феликс показал основание пешки. На нем было написано: «Ян». Затем он показал основание коня. Моше прочел на нем свое собственное имя. Следующей фигурой была королева, на основании которой было написано: «Мириам».

– Не понимаю…

– Когда я увидел эти шахматные фигуры, мне вдруг вспомнились события, которые произошли в ту ночь. Моя мать не хотела о них говорить. Она никогда толком не рассказывала мне, почему мы с ней вдвоем навсегда уехали из Германии и что произошло с моим отцом. Она предпочитала отвечать на мои вопросы по этому поводу очень расплывчато. Однако вот эти шахматные фигуры оживили мою память, и я обо всем вспомнил.

Моше и Мириам ошеломленно смотрели на Феликса.

– В ту ночь – ночь, в которую вы убежали из лагеря, мы с моим отцом играли в шахматы. Мне тогда было восемь лет…

– Столько же, сколько и Иде… – взволнованно прошептала Мириам.

– Шахматы казались мне тогда скучными, и поэтому я предложил отцу дать фигурам имена.

– Наши имена…

– Я этого не знал. Точнее говоря, тогдане знал. На следующее утро мы с мамой вдвоем уехали. Я обо всем об этом давным-давно забыл, но год назад ко мне попали личные вещи отца. За несколько месяцев до окончания войны его отправили на фронт, и там он угодил в плен к русским. Что с ним произошло дальше, я не знаю… Его личные вещи были конфискованы и переданы на какой-то склад на востоке Германии. После падения Берлинской стены немцы начали составлять каталоги хранящихся на складах старых вещей и отправлять эти вещи тому, кому они должны принадлежать по закону.

– Просто невероятная история…

– Таким образом ко мне попали эти шахматы. Увидев их, я тут же обо всем вспомнил.

Я начал поиски. В музее Аушвица мне удалось узнать, что, судя по документам, в эту же самую ночь произошел мятеж заключенных, сидевших под стражей в бараке возле блока 11. Эти заключенные подожгли прачечную. Мне подумалось, что, возможно, была некая связь между данным мятежом и тем, что мы с мамой на следующее утро срочно уехали. К счастью, в музее Аушвица я обнаружил регистрационный журнал с именами заключенных, содержавшихся в бункере. Листая его, я заметил, что у заключенных, устроивших мятеж, были такие же имена, какие были написаны на шахматных фигурах. Тогда я начал искать по всему миру, не осталось ли в живых кого-нибудь из тех заключенных. Найти вас мне было очень даже нелегко.

– Ваш отец… – начал было говорить Моше, но его голос дрогнул, и он замолчал.

– Я знаю, – сказал Феликс. – Теперь я все про него знаю. Это ужасно. Но…

– …но он для вас все равно ваш отец.Я это понимаю, – сочувственно покачала головой Мириам.

– Вместе с этими шахматными фигурами к вам попали и какие-то документы, да? – спросил Моше. – Среди них, наверное, и была фотография Иды?

Феликс кивнул.

– Мой отец отбирал на железнодорожной платформе концлагеря детей, которые могли сойти за арийцев, – светловолосых и с голубыми глазами. Затем он отправлял их в немецкие семьи. Он тем самым участвовал в нацистском эксперименте по превращению неарийских детей в арийцев. Он, как многие другие нацисты, верил, что при наличии соответствующей обстановки можно подавить еврейскую наследственность и выработать у ребенка арийские черты. Это было, безусловно, нелепостью…

– Да, конечно, – сказала Мириам, – но благодаря этой нелепости Иде удалось не угодить в крематорий.

– Но, к сожалению, она…

– Ида уже тогда была серьезно больна, и мы об этом знали. Надеюсь, что последние несколько месяцев ее жизни были спокойными…

Они молча смотрели друг на друга: Мириам и Моше – на стоящего перед ними Феликса, а Феликс – на стариков. Он не знал, что еще сказать. Он опустил было взгляд, но затем вдруг резко поднял его и посмотрел Мириам прямо в глаза.

– Это единственный способ попросить у вас прощения, до которого я только смог додуматься…

Моше и Мириам молча прошли через калитку и неторопливо зашагали по кладбищу.

– Я подожду вас здесь, – крикнул вслед Феликс.

Они довольно быстро отыскали могилу, запечатленную на привезенной им в Нью-Йорк фотографии, хотя могила эта почти ничем не отличалась от расположенных вокруг нее сотен других могил. От входа в их сторону направилась какая-то женщина в коричневом платке. Мириам и Моше стали невольно украдкой наблюдать за ней. Она, пройдя по дорожке из гравия, повернула налево. Остановившись перед одной из могил, женщина поставила цветы в вазу из окислившейся латуни. Затем она, закрыв глаза и слегка опустив голову, начала молиться, еле заметно шевеля губами.