Блок 11
Шрифт:
Иржи приблизился к Яцеку неторопливыми шагами:
– Да ладно тебе, дорогуша, не ревнуй меня…
– Попытайся хотя бы раз быть серьезным, – сказал Яцек. – Нам прекрасно известно, что ты делал, чтобы увильнуть от работы, и откуда брался маргарин, который ты лопал.
– Я красиво пою. Пою! Ты разве этого не знал, Яцек? Эсэсовцам очень нравится, как я пою. Ich bin die fesche Lola… [70]
Он запел фальцетом, и звуки его красивого голоса поплыли по бараку. Нервное напряжение, царившее в прачечной, мгновенно спало. Заключенные стали вслушиваться в мелодию, позволявшую им хотя бы ненадолго забыть об окружающей их жуткой действительности. Здесь, в лагере, было достаточно лишь нескольких нот хорошей музыки или пары хороших четверостиший, чтобы человек смог снова почувствовать себя частью обычного, нормального
70
Я – та элегантная Лола… (нем.)
– А потом? – не унимался Яцек. – Что ты делал потом – ну, после того, как заканчивал петь?
Иржи резко прервал песню – будто какой-то сидящий в партере зритель выкрикнул в его адрес невыносимое оскорбление.
– Потом… – Он говорил голосом, дрожащим от волнения. – Потом… – Тон его внезапно изменился, будто перестал работать микрофон, и все услышали его естественный грудной голос, который он обычно умышленно очень сильно искажал. – Я – лагерная шлюха. Вы правы. Здесь, в лагере, я отдаюсь всем, кто может дать за это хотя бы миску похлебки. Ты, Моше, умеешь проворачивать различные, выгодные для тебя дела. А я не умею. Руки у меня дырявые, и деньги из них выскальзывают. Посмотрите на меня.
Иржи театральным жестом развел руки в стороны.
– Я – маленький, худенький, мускулатуры у меня нет. Долго ли я, по-вашему, продержался бы здесь, в лагере, прежде чем превратился бы в «мусульманина»? Вы пытаетесь выжить. Я – тоже. Каждый использует для этого те средства, которые у него имеются. Мириам сказала, что ты, Моше, любишь жизнь. Я ее тоже люблю. Люблю очень сильно. Однако я слабый. Я нуждаюсь в чужой помощи. Я всегда в ней нуждался – даже в те времена, когда я еще не попал в лагерь и работал в Kabarett. Я былзнаком со многими людьми, в том числе и с офицерами СС. Офицерами в накрахмаленной униформе, с военной выправкой и свойственной им непреклонной суровостью… О, наш славный рейх!.. Блондины с голубыми глазами и мускулистым торсом… Они были очень красивыми. Очень красивыми и очень опасными. Не думайте, что мне приходилось легко. – Его взгляд стал печальным. – Однажды я был с оберштурмфюрером. [71] Мы лежали голые в постели. И ели. Ему принесли туда шампанского – черт его знает, как он умудрился его раздобыть – и p^at'e de foie. [72] Ах, какое это было чудо! А потом он в один прекрасный момент…
71
Оберштурмфюрер – обер-лейтенант войск СС в фашистской Германии.
72
Печеночный паштет (фр.).
Иржи, не договорив, мелко задрожал. Мириам его обняла, и «розовый треугольник» нашел в себе силы продолжить свой рассказ:
– …в один прекрасный момент он достал из кобуры пистолет, засунул его ствол в паштет – как будто это был не ствол, а хлебная палочка – и энергично покрутил его туда-сюда два или три раза. Я смотрел на него, ничего не понимая. Он улыбался какой-то странной улыбкой. Потом он, тыкая в меня измазанным в паштете стволом, потребовал, чтобы я перевернулся на живот. Я пытался ему возражать, но это было бесполезно. Он как будто бы рехнулся. Он начал орать: «Мерзкий еврей-извращенец! Еврейский педераст!» Тогда я подчинился и лег животом вниз. Он привязал меня к кровати и затем стволом пистолета… – Иржи на пару секунд замолчал, – стал тыкать мне в задний проход. Он засунул ствол мне в задницу, а сам лег на меня сверху. Я не мог перевернуться. Я чувствовал на своей шее его дыхание, чувствовал на себе вес его тепа… «Знаешь, еврейская свинья, что я сейчас сделаю?» – злобно прошептал он мне в ухо. Я очень сильно испугался и не осмеливался даже пошевелиться. Я был чуть жив от страха. Мне стало так страшно, что я не выдержал и обделался. Когда он это увидел, он рассвирепел и стал на меня орать. Я плакал, я его умолял, а по комнате тем временем распространялась вонь. Он кричал: «Мерзкая еврейская свинья! Ты должен умереть! Сейчас я тебя пристрелю! Вот прямо сейчас и пристрелю!» Я чувствовал, как ствол пистолета движется внутри меня. Затем он взвел курок. Я услышал, как щелкнул боек, и у меня мелькнула мысль, что все, мне крышка. Однако пистолет не был заряжен. Не знаю, специально ли он заранее разрядил пистолет или же мне просто повезло. И тут вдруг он тоже обделался. Он растянулся затем на кровати животом вверх, ничего больше не говоря. Чувствовалось,
Никто не решился прокомментировать рассказ Иржи. Сцена, которую он только что описал, все еще стояла у всех перед глазами.
– К счастью, такими были не все. – Иржи улыбнулся. – У меня завелось много вроде бы хороших знакомых – побольше, чем у иного генерала! Я думал, что они помогут мне спастись. «Еврея, который вызывает смех, не сочтут опасным», – говорил я себе. «Еврей, с которым ты ложишься в постель, уже больше не еврей, разве не так? Он – любовник, друг, товарищ», – думал я. Какая глупость!..
Моше смущенно опустил глаза. Пауль смотрел на Иржи и ухмылялся.
Тон Иржи неожиданно изменился: он стал агрессивным.
– Я использовал свое тело, это правда. И это не было неприятно – что тоже правда. Однако я, по крайней мере, не использовал в своих целях других людей – я использовал только самого себя… Не все из находящихся здесь поступали таким же образом.
«Розовый треугольник» демонстративно уставился на Берковица.
– Моше проворачивает дела с немцами здесь, в лагере, однако он поступает так, чтобы выжить. Он к тому же помогает нам: благодаря ему нам удается приобретать предметы, которые без него мы достать никогда бы не смогли. А вот ты, Берковиц, не ограничивался торговлей какими-нибудь сигаретами или парой новых рубашек. Ты заключал с нацистами гораздо более крупные сделки. Ты одалживал деньги Круппу, Тиссену, Флику, Шефферу и черт знает кому еще… Ты закрывал глаза и на то, как будут использованы эти деньги, и на идеи Гитлера, и на действия нацистов, и на оружие, которое они создавали, и на евреев, которых они замышляли истребить… Тебя интересовали только деньги. Ты думал, что деньги тебя спасут, потому что они не бывают ни арийскими, ни еврейскими. Ты осознал, кто такие в действительности твои друзья лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Они морочили тебе голову, чтобы заграбастать побольше денег…
Берковиц нервно поиграл желваками. Металлическая оправа его очков блеснула в тусклом свете лампочки. Все его тело напряглось.
– Я был не единственным, кто заключал сделки с нацистами. Вся Европа…
– Да, но ты ведь еврей,Берковиц! – перебил его Иржи. – Не забывай об этом. Ты – еврей. Тебе что, не говорили, чтонацисты замышляли с нами сделать?
– Говорилось много чего, однако в чем заключается правда – этого никто не знал. Мое ремесло – заключать сделки. И я в этом не виноват.
– А мне кажется, что ты самый виноватый из всех нас, – сказал Иржи своим непривычным грудным голосом. – Ты предал своих братьев.
– Я…
Берковиц не успел договорить: его перебил Элиас:
– Иржи прав. Ты знал, что происходит во всей Европе, но делал вид, что тебе это неизвестно. Ты продолжал заключать сделки с нацистами даже тогда, когда первые опломбированные вагоны с евреями уже поехали в направлении концлагерей. Ты променял Бога на деньги.
Берковиц задрожал. Вся его самоуверенность влиятельного финансиста мгновенно улетучилась.
– Впрочем, ты был такой не один, – продолжал Элиас. – Говорят, что в Будапеште самые богатые евреи откупаются от нацистов, спасая тем самым свои шкуры и плюя на всех остальных соплеменников. Говорят, что они подготавливают целый поезд с золотом, которое будет перевезено в Швейцарию и станет собственностью нацистских главарей. Бог восхотел подвергнуть нас испытаниям, и достойно выдержат их далеко не все.
Пауль молча стоял в сторонке. Его губы лишь слегка искривились в усмешке. Остальным заключенным, однако, было нетрудно догадаться, что о них сейчас может думать нацист.
– Вы правы, – согласился Берковиц. – Я полагал, что деньги могут спасти меня, моих близких родственников и многих других из нас, евреев… Деньги имеют огромную силу, ими можно купить кого угодно… У меня отняли далеко не все. Мне удалось перевести немало денег в безопасное место, в Швейцарию. В Цюрихе у меня много миллионов золотом. Достаточно выбраться каким-либо образом из этого лагеря живыми – и тогда нам уже не придется ни о чем переживать. Мы могли бы использовать это золото для того, чтобы повлиять на коменданта. По сравнению с этим золотом те драгоценности, которые попадают к нему в руки из «Канады», – всего лишь мелочевка. Мои друзья в Польше уже предпринимают усилия для того, чтобы каким-нибудь способом вытащить меня отсюда. Я могу попросить их попытаться помочь и вам. Нас переведут в другой лагерь, выбраться из которого будет легче. Вот увидите, мы найдем способ, как спастись. Держитесь за меня, и мы выживем вместе…