Близости
Шрифт:
Мы услышали, что где-то вдалеке отпирают дверь тюремного блока, и как по команде развернулись. При всей нашей усталости и всей штатности ситуации по камере прошлась волна нетерпеливого ожидания. Дверь резко захлопнули, и до нас донеслось шарканье ног — кто-то тащился по коридору, казалось, что еле-еле. Наверняка, подумала я, другие заключенные проснулись и слушают, вспоминают собственное прибытие в изолятор, самое начало своего ожидания — исполненного неопределенности и оттого куда более тягостного. Звук шагов делался громче, громче и наконец прекратился, обвиняемый встал на пороге камеры.
Его сопровождали двое охранников, он был в традиционном одеянии и казался намного старше, чем на фотографии,
Я подхватила и начала переводить, слегка наклонившись к обвиняемому, я негромко произносила фразы ему в ухо. Мужчина дернул головой, словно отгоняя комара или еще какую-то назойливую мошку, своим видом давая понять, что он не слушает от слова «совсем». Судейский умолк, через несколько мгновений умолкла и я, и судейский спросил обвиняемого, имеются ли у него вопросы. Я перевела, и обвиняемый шумно выдохнул, я осеклась, слова увяли на губах. Обвиняемый быстро заговорил по-арабски, он злобно глядел на судейского, обводил рукой камеру — по его тону я сообразила, что камера какая-то ненадлежащая, его не устраивает, — и, пока он говорил, во мне нарастала паника. Я краем глаза глянула на судейского, а тот выжидающе уставился на меня. Я помотала головой — я же не знаток арабского! — и снова повернулась к обвиняемому.
Наконец обвиняемый вперился в меня и осведомился — по-французски, он говорил с запинкой, но довольно свободно, — почему ему не предоставили переводчика с арабским. Я начала извиняться, он перебил, вскинув руку, он даже не смотрел в мою сторону, как будто само мое присутствие было для него оскорбительно, возможно, потому что я была там единственной женщиной или от звучания французской речи его так коробило, — он снова начал говорить по-арабски, еще громче, почти воинственно. Судейские явно были обескуражены и, похоже, решили, что это я во всем виновата, я проваливала задание, хотя уж кто-кто, а я точно была ни при чем. Человеку нужно зачитывать права на том языке, который он понимает, но на котором я не говорю, и все-таки — потому что я не знала, как поступить, а сама ситуация требовала поступить хоть как-то, — я начала снова произносить текст по памяти, на столь неприятном ему французском, не давая себя перебить, и наконец спросила, все ли ясно.
Еще переспросила: вам все понятно?
Да, наконец отозвался он по-французски.
Потом обвиняемый метнулся к кровати и сел. Он был совсем без сил, я видела. Он лег, закрыл глаза и в мгновение ока — настолько быстро, что даже не поверилось, — крепко уснул и захрапел. Мы постояли, посмотрели на него, потом один из судейских кивнул на дверь, и мы тихонько вышли гуськом, а охранник запер за нами камеру. Судейский повернулся ко мне и сказал: мы отправим запрос, пусть пришлют кого-нибудь с арабским. Я кивнула. Мне его стало почти что жалко, сказал судейский, качая головой. Вот уж нет, мысленно не согласилась я, меня не покидало ощущение, что нас всех каким-то образом использовали — правда, непонятно, с какой целью: обвиняемый своим спектаклем ничего не добился, и у него, естественно, есть право на выбор языка и на переводчика, этим языком владеющего.
Судейский сказал мне: вы можете идти, ведь времени-то — тут он глянул на часы — почти четыре утра. Я надела пальто и двинулась следом за охранником по лабиринту коридоров, назад к пропускному пункту. Охранник
6
Следующее сообщение от Адриана пришло тогда же утром, позднее. Он писал, что мог бы взять еду навынос в индонезийском ресторане у его дома, за углом, чтобы Яне не возиться с готовкой. Я прочитала эсэмэску и снова свернулась калачиком в постели. Два сообщения, такие будничные, и почему-то именно эта будничность придала мне уверенности, в которой я, как выяснилось, нуждалась. Ночные пертурбации сказались на мне больше, чем я сперва подумала.
И потом, когда я проснулась в полдень, мне по-прежнему было не по себе. Сегодня суббота, Суд вряд ли предаст дело огласке раньше понедельника, так что мне все выходные держать рот на замке по поводу ночных событий. Лежа в кровати, я думала про обвиняемого: очнулся ли он от своего забытья — если, конечно, это было забытье, а не притворство, — поразился ли, внезапно очутившись в странном и враждебном месте, ведь во сне он был где-то далеко-далеко? Завладело ли им чувство, что он не тот человек не в той комнате? Я осознала, что сама испытала нечто подобное, только в мини-версии — пока стояла в камере, не в силах понять его речь, не в силах справиться с порученным мне заданием, меня как будто перепутали, приняли за другого человека.
Я взяла телефон и ответила на эсэмэску Адриана. Да, написала я, готовая еда — это будет мило, Яна оценит, я ей тогда напишу. Адриан откликнулся моментально, написал: встретимся у Яны. А я ответила: если Янин дом не найдешь, звони. Но, как оказалось, заблудись Адриан по дороге на ужин, сверни он не туда, выбери неверный путь или попади в беду — он мог бы звонить мне и спрашивать «а я правильно еду?», или «а я что, не туда свернул?», я все равно бы не ответила. Я заснула сном нарколептика — сидя на диване, с ноутом на коленях, голова откинута назад, а телефон лежал себе в соседней комнате, я бы не услышала звонка. Это если бы Адриан звонил. Но, когда я проснулась — вечером, в самом начале девятого, — пропущенных звонков и непрочитанных сообщений я не обнаружила, а на улице стемнело. Я проспала весь день.
Торопливо одевшись, я написала и Адриану, и Яне, что опаздываю. Было темно, на улицах плескалось предвкушение субботнего вечера. Пришлось вызывать такси: я и так на полчаса опаздывала, а Адриан наверняка пришел вовремя. Водитель ввинтился в медленный поток машин — как-то очень плотно сегодня, или мне так казалось, оттого что я была на нервах, ведь Адриан с Яной там вдвоем, в ситуации менее комфортной и более интимной, чем мне хотелось бы, — я нетерпеливо подалась вперед, к окну: до Яниного дома вот так, ползком, минимум минут двадцать.
Пробки так и не рассосались, и я приехала к Яне к девяти, то есть Адриан просидел там целый час. Мы уж заждались, сказала Яна, открывая мне дверь. Но не укоризненно, а с улыбкой, Яна держалась на редкость непринужденно. Я даже оторопела от ее вида, она вся преобразилась, в первый момент я ее едва узнала. Яна все мешкала в дверях, словно не хотела меня впускать, у меня мелькнула мысль: может, она хочет мне что-то сказать? За ее спиной, в кухне маячил Адриан с бокалом в руке. Он воззрился на нас с любопытством, интересно, чего такого Яна ему наговорила.