Близнецы. Часть вторая
Шрифт:
– Ну, как не присматривает. – Пушкарь пожал плечами. – Я их даже во сне чувствую. Почти не сплю. Если не люди гетмана, так она всегда где-то рядом. Но это правда лишнее. Тут Алеш и Фабек. Да и присягу дал. Что уж теперь бегать.
Еник казался искренним, а Модвин устал от сомнений. Он еще раз кивнул и сказал, глядя себе под ноги:
– Если встречу ее на погосте, попрошу оставить тебя в покое.
– Вы опять на погост?
Модвин поднял голову.
– Как много ты знаешь?
– Все, – помявшись, ответил Еник.
Модвину стало горько, как будто он выпил лекарство.
– Хорошо,
Пушкарь потер щеку и опять отвел глаза.
– Он со мной честнее, чем я с ним.
Услышь как-нибудь Освальд этот их разговор, хохотал бы, наверное, до болей в животе.
Надо было все-таки рассказать Ютте про его живот. Она заподозрила бы неладное, встряхнула бы Баво за воротник – то есть, не сама, конечно, но нашла бы, кого попросить. Губительное месиво вина и безразличия, которым скреплялись камни сааргетских стен, затянуло кормилицу, кажется, не так глубоко, как других. Она очень мало пила и проводила за пределами замка столько же времени, сколько внутри.
В теплое время года Ютта почти каждый день ходила на виноградники и знала там поименно всех батраков. На обратном пути она всегда навещала курганы – Модвин теперь это знал. Хотя он знал давно, наверное, но не придавал значения. Он всю жизнь придавал значение не тем вещам и не имел понятия, как измениться.
На этот вопрос даже Ютта едва ли дала бы ему внятный ответ.
Она выглядела осунувшейся и усталой. Волнистый зеленый жадеит в ее волосах выделялся еще ярче. Мама носила его с золотыми платьями. Где она теперь? Спаслась бы она, если бы вместо платьев надевала доспехи, как Ортрун?
Место, где никто, включая госпожу Мергардис, никогда не будет похоронен, пошевелило травой и что-то шепнуло Модвину на чужом языке. Ютта прижала к ногам юбку, чтобы его не задеть, и молча кивнула в знак приветствия. Курган ее сына лежал в отдалении и одиночестве. Модвин спросил:
– Что там с Цирилом Гоздавой?
Управляющая обхватила себя за плечи.
– Его похоронили, – ответила она и пожевала губу. – Только вот его ли? Я боюсь, как бы мальчишка не вылез из кургана в самый неудачный момент.
– Мы идем свергать владыку. У нас предвидятся удачные моменты?
– Хотелось бы верить. – Ютта глубоко вздохнула, и печальная улыбка тронула ее губы. – Я наколдую для вас столько, сколько смогу.
Она собиралась уйти, но Модвин вытянул перед ней руку.
– Слушай, – начал он осторожно, – мне кажется… Думаю, можно перестать все время следить за пушкарем. Он никуда не денется. Ему просто некуда.
Ютта ласково взглянула на него и потрепала по плечу.
– Смотри и учись, мой мальчик. Сейчас я кивну тебе, скажу: «Конечно», – а потом все равно сделаю по-своему.
– Я запомню на будущее, – мрачно пообещал Модвин. – Но сейчас… Я это серьезно, Ютта. Оставь его в покое. Под мою ответственность. У тебя ведь и так полным-полно забот.
Управляющая слегка прищурилась.
– С недавних пор все здесь происходит под твою ответственность. Моя задача – проследить, чтобы ты выдержал ее груз.
– Ты ослабишь надзор или нет?
– Есть более безопасные способы
– Ютта! – Модвин схватил ее за руку. Кормилица разжала пальцы и широко раскрыла глаза. Он тут же отпустил ее и прочистил горло. – Этот человек мне присягнул. Я хочу доверять ему. Если это ошибка, пусть она будет моей. Ты же сама сказала, что мне при любом раскладе за все платить.
Управляющая попыхтела немного, как ежиха, а Модвин завел руки за спину и сцепил в замок.
– Ладно, – бросила наконец Ютта. – Не будем ходить за ним по пятам.
– И за мастером Алешем тоже.
Она усмехнулась.
– Ты хочешь переманить двор Тильбе своим великодушием?
– Не знаю. – Модвин пожал плечами. – Сейчас я хочу побыть один.
– Не задерживайся, – предупредила Ютта, уходя. – Тебя будут ждать к обеду.
К обеду, да, разумеется. Вся семья соберется за одним столом, который будет ломиться от вкусной еды, а кусок опять не полезет в горло. Неправильно это – ломать хлеб на погосте. Но куда же деваться, если носишь погост с собой?
Модвин склонил голову, подставив затылок солнцу, и тяжело вздохнул.
Он бывал здесь гораздо чаще, чем стоило бы: всерьез опасался, что однажды придет и увидит пустой курган. Тревога кормилицы насчет Цирила Гоздавы была близка и понятна, как никогда.
Пустые или нет, подумалось вдруг Модвину, курганы – грубые шрамы на поверхности земли. Ничего не растет на них, кроме редких цветов и травы, и никто не имеет права их касаться. Наверное, если б берстонцы сжигали тела умерших, как делают хаггедцы после сражений, земля была бы не против, а Модвин теперь страдал бы немного меньше.
Но он посмотрел на два лысых земляных горба и понял, что ничто и никто, включая великую Матушку, не сможет ему помочь.
Сикфару положили у Освальда в ногах, хотя это Модвин должен был там валяться и раз за разом повторять: «Прости, брат. Она убила тебя, а я не заметил». Теперь они замерли тут в одинаковых позах, в одинаковых саванах и могилах – муж и жена, которые не любили друг друга.
Все это было неправильно. Все должно было быть не так. Модвин не знал, как исправить это, и, скорее всего, не мог знать, но в его силах было не усугублять ситуацию. Если бы он отказал Сикфаре один раз, самый первый, она бы не вбила себе в голову, что влюблена.
Модвин вернулся мысленно к ее бессвязному бреду о сказочном месте, где после смерти встречаются те, кто любил друг друга, и снова почувствовал на языке гадкую горечь. Ему захотелось залить ее красным вином в гораздо большем количестве, чем принято выпивать за обедом, и в голове возник вдруг образ собутыльника: не пушкаря почему-то, а хорунжего Крынчика.
Тот очень удивился – едва ли, надо сказать, неприятно, – когда господин предложил ему пропустить по кубку. В столовой, где люди собрались после бани, было тесно и шумно, но Модвин успел занять места у стены и сделать поваренку знак не привлекать к ним внимание. Крынчик порозовел с первого глотка, и разговор, начавшийся с конской сбруи, бодро шел на своих двоих, пока не уперся в женщин.