Бледный гость
Шрифт:
Несмотря на то что комплимент был связан с трагическим происшествием, все же это был комплимент.А актеры обожают комплименты, пусть они исходят из уст самого дьявола. А если уж вас расхваливает священник, то ваша святая обязанность не только принять, но и искренне порадоваться похвале. К тому же я с благоговением и уважением относился к тем, кто носит сутану. Из-за моего отца, как понимаете.
– Так вам понравилась постановка?
– Нет, мастер Ревилл. А если и да, то это удовольствие было столь сильно омрачено последовавшей за ним трагедией,
Это было произнесено почти как упрек.
– Я понимаю вас, простите, что спросил.
– Вы, актеры, тут ни при чем. Вы отлично поработали. Не умаляйте своей заслуги.
Такие речи мне нравились больше. В этом кругленьком человечке ощущались открытость и откровенность, так что в самые краткие сроки и посредством ряда вопросов моя жизнь была разложена по полочкам. Как я родился и рос недалеко отсюда, в Мичинге, в семье священника, как погибли во время эпидемии чумы мои родители, как после этого я отправился в Лондон пытать счастья, искать заработка, и не то чтобы я всегда помышлял быть актером или ехал в столицу только для этого, но, пояснил я, это было по крайней мере искренним и даже благородным зовом моего сердца, хотя отец никогда не был хорошего мнения о театре.
Я все болтал и болтал… Наверное, потому, что вырвался на время из угнетающей обстановки в Инстед-хаусе.
– Я не вижу вреда в театрах, – произнес мой новый знакомый, пока мы неспешно прогуливались по деревушке.
Попадавшиеся нам навстречу люди приветствовали священника с радостью и заметным уважением.
– Однако чаще всего церковная кафедра – это враг сценических подмостков, – возразил я.
– Вознаграждать добродетельных. Наказывать грешников. Так что кафедра и подмостки выструганы из одного дерева.
Браун предпочитал изъясняться несколько рублеными фразами. Выговор у него был верный, не режущий слух, однако чувствовалось в этом акценте какое-то напряжение, что делало его не похожим ни на лондонский, ни на местный диалект.
– Так всегда и бывает, отступники всегда получают по заслугам, – согласился я, припоминая похожую беседу с Кутбертом. – Или почти всегда. Хотя чаще достается невинным.
– Остается только верить, что на небесах им воздастся за их добродетель, мастер Ревилл.
– Согласен. Сейчас вам, похоже, приходится много времени проводить в Инстед-хаусе.
– Бедный дом.
– Бедный? Ах да, я понимаю…
Какой бы рубленой ни была манера речи Брауна, тон его был исполнен глубокого сострадания. Человек, который провожал Робина в последний путь. Он сказал:
– Людям крайне необходимо утешение.
– У моего отца не было столь… э-э… разноликой паствы. Ваши прихожане живут и в особняке, и в деревенских лачугах, одни знатны, другие совсем простого происхождения.
– Возможно, он просто не делал между ними различий.
– Вы хотите сказать, потому что все мы равны перед Богом. – Я хотел показать, что благочестивые помыслы мне не чужды.
– Я так не думаю, – возразил этот странный священник. – Кто сказал, что Господь покинул этих простых людей в их лачугах. Расскажите мне о прихожанах Мичинга.
Я рассказал, что помнил. О могильщике Джоне, о Молли, жившей в
– У меня был похожий приход. На севере, – сказал Браун, когда я замолчал.
Это проясняло вопрос относительно его акцента. Дальнейшее развитие беседы было прервано все тем же Томом, вывалившимся из кабака. Похоже, он счастливо пропил полученный от меня пенни и теперь вернулся на улицу в поисках очередной милостыни. В его руке по-прежнему была зажата пустая бутылка. Будто какой-то талисман.
Том ковылял и выкрикивал свой боевой клич:
– Это нещесно!
Поравнявшись со мной и Брауном, он брякнул:
– Этт нещесно, прподобный, неправильно!
Удивительно, какие чудеса проворства и скорости проявил священник, несмотря на свои бочкообразные формы. Он подскочил к пьяному и примирительно промолвил:
– Ну конечно, неправильно. А вот ты прав.
Внезапно он выхватил у Тома бутылку, по-дружески взял его под руку и, стоически перенося спиртные пары, чуть ли не клубившиеся вокруг пьяницы, кротко повел его по улице, что-то приговаривая тихим голосом. Перед этим, правда, он помахал мне на прощание рукой.
Куда они направились, я не знаю. Может, Браун обойдет с Томом всю деревню, а потом пихнет в самый центр вонючей мусорной кучи у въезда, а может быть, как и полагается доброму христианину, отведет напившегося домой.
Но каков бы ни был конечный пункт этого путешествия, я не мог не поразиться той покорности, с которой Том позволил священнику себя куда-то увести. Как сказал Браун, людям крайне необходимо утешение.
Похороны Элкомба стали мрачным событием. Хочу сказать, крайне мрачным, учитывая страшные обстоятельства его кончины и то, что его старший сын до сих пор томится в тюрьме в ожидании суда. День его стремительно приближался, но прежде, чем наследника должны были обвинить и повесить, предстояло похоронить отца в семейном склепе. И все обитатели поместья должны были отдать последнюю дань памяти своему умершему хозяину. Утром в день похорон мы выстроились во впечатляющую своей длиной вереницу, тянувшуюся от парадной лестницы до апартаментов четы Элкомб. Гроб с телом лорда, укрытый черным бархатным покрывалом с вышитым на нем семейным гербом, стоял в дальней комнате. Все ведущие к ней покои также были декорированы черной тканью, зеркала в них были отвернуты к стенам.
Пока мы медленно продвигались к дальней комнате я вспомнил, как вместе с Филдингом шел тем же путем на беседу с Элкомбами. Тогда на носу была свадьба; теперь – похороны. Некоторые из знатных особ, прежде приглашенные на потерпевшее крушение бракосочетание, теперь вернулись в Инстед-хаус, чтобы присутствовать на погребении. Впрочем, их очередь почтить память Элкомба наступала после работников и слуг. Однако среди именитых особ я не приметил ни Марианны Морленд, ни ее родителей. То ли они почтительно остались в стороне, не желая обижать чувства скорбящих, то ли их отсутствие было знаком того, что с Элкомбами их связывало все, что угодно, только не любовь.