Благословение
Шрифт:
— Я думаю, ее необходимо перевести в родильную палату, — сказал ассистент доктору Паркеру, — на случай, если придется делать кесарево сечение. Мы должны быть готовы ко всему.
— Да, это вполне разумно, — согласился доктор, и тут же началась суматоха, зашли еще какие-то люди, появилась еще какая-то аппаратура, ее снова начали осматривать, между тем как схватки становились все сильней.
Пилар перевезли на каталке из палаты в родильное отделение, и она все продолжала просить их оставить ее в покое и уйти, но никто не обращал внимания на ее слова.
В родильной палате Пилар переложили с каталки на специальный стол, ноги привязали, а руки вытянули вдоль тела, подключив электроды, и она начала тут же жаловаться на то, как ей неудобно, в то время как схватки все продолжались. Она говорила, что ее спина и шея вот-вот сломаются, но ее никто не слушал. Все были заняты другим. В палате уже находились два педиатра, несколько медсестер и оба доктора.
— Боже, — хрипло сказала она Брэду, когда боль немного отпустила, — мы что, продавали билеты на представление? — Монитор был уже подключен, и каждый ее вздох, казалось, расширяет шейку матки.
Как сказала медсестра, матка расширилась уже на десять сантиметров, и теперь ей можно начинать тужиться.
— Да, давайте, — подтвердил доктор Паркер, но Пилар это нисколько не волновало. Единственная мысль, которая ее заботила, была о том, что ей не собираются сейчас делать обезболивающий укол.
— Почему мне ничего не вколют? — захныкала она.
— Потому что это может повредить вашим малышам, — коротко ответила одна из медсестер.
Но уже через минуту Пилар вообще не смогла бы ничего сказать, потому что у нее начались потуги и боль сделалась адской.
Для стоявшего в стороне Брэда все это выглядело сплошным кошмаром. Все что-то громко говорили, а Пилар тужилась и кричала, потом боль, казалось, отпускала ее, но тут же начиналась снова, и все опять начинали говорить, а она — кричать. Он никак не мог понять, почему они не сделают ей что-нибудь, чтобы унять боль, пока врач не объяснил ему, что укол может отрицательно сказаться на малышах.
Казалось, она тужится уже несколько часов, но ничего так и не произошло. Посмотрев на часы, Брэд был очень удивлен тем, что уже четыре часа утра. Он прикинул, сколько времени прошло с того момента, когда Пилар абсолютно перестала понимать, что происходит вокруг.
И вдруг все снова заволновались. В комнате появились два новых человека, а лица в масках склонились над Пилар еще ниже. Крик жены звучал у него в ушах не переставая, казалось, это был долгий, бесконечный вой, но вот все вдруг зашумели, и Брэд наконец увидел головку первого ребенка, прокладывающего себе путь в этот мир, и услышал его протяжный крик, смешавшийся с криком Пилар.
— Мальчик, — сказал доктор. Брэд был обеспокоен, что ребенок оказался какого-то синеватого цвета, но медсестра объяснила, что в этом нет ничего страшного, и уже через минуту малыш выглядел гораздо лучше.
Его поднесли к лицу роженицы, чтобы дать ей
— Потерпи еще немного, дорогая… скоро все кончится. — Он от всей души надеялся, что его слова вскоре подтвердятся. Брэд не представлял, как это может выносить Пилар, сам он держался из последних сил. Она же только плакала, прижимаясь к нему.
— О, Брэд… это так ужасно…
— Я знаю… знаю… но все вот-вот закончится.
Но этот ребенок оказался еще упрямее, чем первый, и в пять часов оба акушера, посовещавшись, обратились к Брэду.
— Если девочка не появится в ближайшие несколько минут, мы будем вынуждены сделать кесарево сечение, — объяснил врач. — Сама Пилар справиться с этим не может.
— Это облегчит ее страдания? — с надеждой спросил он, надеясь, что жена не может его услышать. Но Пилар мучили ужасные боли, к тому же она изо всех сил тужилась и не прислушивалась к тому, о чем говорят вокруг.
Скорее всего да. Разумеется, мы сделаем ей общий нар коз, тогда как сейчас мы не можем ввести ей даже обезболивающее. Но для нее вдвое увеличится опасность — предстоит делать кесарево сечение. Она долго не сможет оправиться. Но пока все зависит от того, как ребенок поведет себя в следующие несколько минут.
Первого младенца уже тщательно осмотрели, взвесили, обмыли и поместили в специальный изолятор. Он все время подавал голос, напоминая о себе.
— Меня не волнует, что вы собираетесь делать! — в смятении воскликнул Брэд. — Делайте то, что считаете нужным и что может облегчить ее страдания.
— Попытаемся все же обойтись без кесарева сечения, — проговорил врач и снова приблизился к роженице. Он старался изо всех сил, надавливая и подталкивая плод, и наконец, когда они уже совсем отчаялись, ребенок зашевелился и стал медленно продвигаться вперед, показавшись между ног матери.
Было уже пять часов утра, Пилар была так измучена, что с трудом понимала, что происходит, и вдруг она увидела ее — сначала маленькое сморщенное личико, а потом и всю крошку. Девочка была почти в два раза меньше, чем ее братик, и она вертела головой, как будто искала свою мать. И, словно почувствовав это, Пилар приподнялась немного и тоже посмотрела на нее.
— О, какая она хорошенькая! — воскликнула она и снова откинулась на подушку, улыбаясь Брэду сквозь слезы. Пилар была совершенно без сил, но зато знала, что все ее муки были не напрасны. Теперь у нее было двое прекрасных малышей, и она с облегчением посмотрела в глаза мужа, пока врачи обрезали пуповину, а медсестра принимала малышку, укладывая ее во второй изолятор, чтобы педиатр смог осмотреть ее. Но на этот раз почему-то не последовало громкого крика, и в палате вдруг воцарилась гробовая тишина.