Битые козыри
Шрифт:
— Говорил… И теперь жалею об этом. Обойдемся без твоей помощи. Опять поднимем народ и заставим правительство сорвать этот проклятый юбилей.
— У тебя мало времени, чтобы убедить правительство, слишком мало прямых улик, слишком невероятным все это выглядит. Над разоблачениями твоего Комитета только посмеиваются. А стоит Боулзу убедиться, что ему хотят помешать не только словами, но и делом, он может начать раньше, не дожидаясь дня юбилея.
— Но что ты сможешь сделать, даже став… чевом?
— К сожалению, чевом я не стану. И все же буду достаточно
— А как тебе представляется борьба с Боулзом?
— На месте будет виднее, — на это надеялся и ты, когда советовал мне лететь. Ясного плана пока у меня нет. Надо полагать, что штаб заговора находится в Кокервиле… Сделаю все, что смогу.
Милз не сразу решился задать следующий вопрос:
— Ты подумал о Рэти?
И Лайт ответил не сразу. Отвел в сторону глаза, пытался улыбнуться, но ничего не получилось.
— Ей придется примириться. Потом, когда она все узнает… А пока я надеюсь, что не забуду тех нежных слов, которые любящие женщины ждут от любимых мужчин.
— А если эксперимент кончится тем, что ты ничего не приобретешь взамен утраченного?
— И это не исключено. Что ж… Я стану еще одной жертвой нашего недомыслия.
— В камеру синтеза я пойду вместе с тобой, — решительно заявил Милз. — Буду твоим двойником на Земле.
— Нет! Ты нужен для другого. У меня мало времени. Через пять дней мы с Рэти должны вылететь. Поэтому завтра вечером приступим. Руководить экспериментом будешь ты.
— Минерва справится без меня.
— Руководить экспериментом будешь ты, — с не обычной для него резкостью повторил Лайт. — И если… Все ведь может случиться. Если вместо меня из камеры выйдет только похожее на меня чудовище, ты дашь команду на уничтожение. — Увидев побелевшее лицо свое го друга, Лайт подошел к нему, обнял. — Не тревожься, Бобби, все будет хорошо. Это было предупреждение на крайний случай. Минерва сделает все как нужно… Мне бы очень хотелось сохранить еще и чувство дружбы. Если и оно исчезнет, я потеряю больше, чем хотел.
19
С голограммой, зафиксировавшей мысли и чувства Рэти в тот день, Лайт познакомился позже. Он захотел взглянуть на нее, еще будучи обыкновенным человеком. Это была последняя возможность не только понять увиденное, но и пережить, проникнуться эмоциями любимой женщины. Ему нужно было проверить себя, осознать всю огромность потерь, которые его ждут.
Голограмма выглядела необычно. Однотонный светло-желтый фон окрашивал все нейронные структуры. Исчезли, казалось бы неотделимые от Рэти, цвета беспокойства, неудовлетворенности, капризного своеволия. Померкли всегда пульсировавшие, излучавшие потоки импульсов ступени Инта. Они только угадывались за густой пеленой фона.
Сколько лет Рэти лихорадочно искала заполнителей того духовного вакуума, который не давал ей покоя. Осознанная
На этот раз вместо внутреннего смятения на голограмме запечатлелось глубокое, безмятежное спокойствие. Четкий узор принятого решения был образован линиями, не проходившими через узлы логического контроля. Их словно связывали отростки разросшихся, ярко светившихся альтруистических эмоций. Решение было независимым от разума и ему не подчинялось.
И глаза Рэти смотрели на Лайта как никогда раньше. Они излучали любовь, теплоту, доверие.
— Я сдаюсь, Гарри, — сказала она.
— Не понимаю, Рэти, кому ты сдаешься?
— Старой дуре сдаюсь. Я боролась с ней, презирала ее, была уверена, что справлюсь, и вот… сдаюсь. И сдаюсь с радостью! Я сейчас скажу тебе самую большую глупость в своей жизни.
— Твои умные мысли не всегда меня радовали, может быть, глупость окажется более приятной.
Рэти положила голову на его колени и улыбнулась:
— Я стану матерью… И хочу этого.
Лайт долго готовился к этой последней человеческой встрече с любимой женщиной. Он боялся расслабиться, потерять над собой контроль, а проще говоря — струсить и отступить от своего плана. Он надеялся, что это свидание будет одним из тех, которые оставляли после себя охлаждение. Рэти скажет какую-нибудь ироническую фразу, которыми она как бы стирала проявленную женскую слабость, и снова скроется на долгое время. И уж меньше всего он был готов к тому, что услышал.
Может быть, он вздрогнул от неожиданности или недостаточно быстро нашел нужные слова, но Рэти почувствовала неладное и, вскочив, впилась в него озлившимися глазами.
— Испугался? — выкрикнула она. — Я читаю твои мысли: «Вот уж поистине колоссальная глупость! Добавить к миллиардам несчастных, населяющих Землю, еще одну особь, обреченную на смерть. Стать участницей лотереи, в которой никогда не бывает выигравших. В угоду слепой дуре отказаться от доводов разума…» Угадала? А мне плевать на все доводы разума и на весь твой Инт! Плевать! Плевать! Да, я раба природы и не стыжусь этого. Я с великой радостью повторяю глупость, которую совершали мои прабабки. У меня будет дитя — сын, дочь, может быть, оба сразу. И провались ты со всеми своими мудрыми мыслями!
Темно-зеленые сполохи гнева Лайт потом действительно разглядел на голограмме Рэти. Но в ее словах была только маленькая доля правды. Фон нежности оставался неизменным. Она любила его, даже когда ругала. Любовь к нему была уже любовью к будущему ребенку, и ослабить ее не мог никто. А появившиеся в этот миг фиолетовые прожилки боли только свидетельствовали о силе переживаемых ею чувств.
— Ты плохо читаешь мои мысли, Рэти, — взволнованно сказал Лайт, притягивая ее к себе. — Ничего похожего не пришло мне в голову.