Битва за любовь
Шрифт:
Люси внезапно встала во весь рост. Высокая, властная, она выглядела госпожой положения.
— Вы можете прекратить ваше бесконечное сопротивление. Пусть он начнет учиться верховой езде, возьмите ему учителя гимнастики, заставьте его ходить в школу каждый день. Успокойте Леона, пусть он думает, что все делается, как он хочет, и очень скоро мальчик отойдет для него на второй план. Леон наслаждается этой борьбой с вами. Вы это знаете?
— Я сама не в восторге от этого, но я не собираюсь пожертвовать своим сыном только потому, что он мешает осуществиться вашим честолюбивым замыслам. Я собираюсь продолжать
Рот Люси сжался в тонкую красную линию, длинное, заостренное лицо было бледным, но спокойным.
— До того как вы вернулись, — проговорила она с усилившимся французским акцентом, — я собиралась сделать вас своим другом. Мне рисовалось, что мы будем жить одним домом — вчетвером, что ребенок всегда будет здесь, но вы, молодая женщина, будете появляться в свете, ездить в гости и со временем найдете себе мужа. У меня бы не было никакой вражды к ребенку, и мне даже было бы приятно, что Леон так увлекается его воспитанием… — Она начинала жестикулировать. — Вот что я хотела предложить вам: дом для мальчика, любую помощь, какая вам понадобится, чтобы найти мужа, и роскошный, светский фон жизни.
Кэтрин повернулась в кресле и затем поднялась:
— Извините. Просто получилось так, что я не тот человек, которого вы ожидали. Но я вполне понимаю ваши чувства. Вы здесь уже давно, а мы появились как раз в критический для вас момент. Мы помешали осуществлению ваших планов. Но боюсь, я ничего не могу сделать.
— Вы можете сделать очень многое!
Кэтрин покачала головой:
— Нет, ничего. Я не могу изменить свои убеждения. И я, безусловно, не могу позволить дамам, которые не имеют детей сами и не знают, как мы жили в Англии, диктовать мне, что и как делать с Тимоти. Он не просто живой кусочек, которому можно придать любую форму. У него есть свои чувства, и он уже личность. И вполне возможно, что он никогда не будет любить все это суперменство, которое так дорого Леону.
— Ах так? — в глазах Люси появился опасный огонек. — А я?
Может быть, Кэтрин просто слишком устала, чтобы выбирать слова. Она пожала плечами:
— Если вы с Леоном так привязаны друг к другу, наш приезд не должен изменить ничего в ваших планах. Разве не так? В любом случае вы вполне можете позаботиться о себе. Простите меня, мадам.
Воцарилось тяжелое молчание. Потом Люси резко вскинула голову:
— Превратив меня во врага, вы поступаете не так умно, как вам кажется. А я уж постараюсь, чтобы вы об этом сильно пожалели.
Она быстро вышла, хлопнув за собой дверью.
Кэтрин прижала руку к затылку и начала массировать его, закрыв глаза. У нее болела голова от шеи до макушки, а тягучая боль распространилась от спины по позвоночнику. Она уже лежала между прохладных простыней, когда зазвонил телефон. Она привстала на локте и взяла трубку, собираясь сказать Антуану, что сегодня ей больше ничего не надо, спасибо. Но услышала голос Филиппа, холодный и какой-то безличный.
— Я уже звонил, чтобы убедиться, что вы благополучно доехали домой. Леон
— Да, все хорошо, — ответила она. — А как молодой человек?
— Боюсь, что ампутация неизбежна. Положение тяжелое.
— Я надеюсь, что мы все-таки вовремя успели.
— Я тоже. — Было слышно, как он вздохнул. — Я должен извиниться перед вами, что потерял самообладание. Я привык, чтобы в подобных обстоятельствах меня слушались.
— Не думайте об этом, — вежливо ответила она.
— Вы уже в своей комнате? Пожалуйста, ложитесь поскорее и выпейте на ночь что-нибудь теплое. Спокойной ночи.
Чувствуя странную безрадостность, она положила трубку телефона… Его голос звучал так холодно. Может быть, так и лучше. Ей нужно держаться подальше от Филиппа Селье.
Кэтрин по необходимости провела следующие несколько дней в покое. Почти каждое движение заставляло ее морщиться от боли. Не желая, чтобы другие заметили, как неловко она садится или с каким усилием встает и ходит, она подолгу оставалась у себя наверху, занимаясь с Тимоти больше, чем обычно. Леон только раз попытался куда-то взять Тимоти с собой, но ничего не получилось, потому что мальчик, впервые после приезда на виллу, сам ушел к Майклу Дину и, позавтракав второй раз, нечаянно уснул у него на веранде. Леон послал Луизу отыскать его. Он сказал Кэтрин, сидевшей в патио:
— Я получил сегодня приглашение для Тимоти погостить у моих друзей в Кане. Дети там немного старше, чем Тимоти, и у них есть собственная маленькая яхта; он сможет покататься с ними.
— Морская яхта?
— Да, настоящая, не игрушечная. Они с ней прекрасно справляются. Мальчику не помешает почувствовать, как кренится палуба под ногами.
— Только если судно при этом стоит на якоре.
— А! Что вы понимаете в морском деле?
— Почти ничего, но я видела яхты. На них можно плавать, если вы уже сильны и натренированы. Я считаю, что Тимоти будет готов к морю, когда ему будет девять-десять лет.
— Вот мы поедем в Кан и посмотрим, что у него выйдет.
— Мы ничего не посмотрим.
У нее был настолько бесстрастный голос, что Леон минуту или две не мог понять смысл ее слов.
— Что вы сказали? — рявкнул он.
У Кэтрин было искушение ответить ему: «Что вы слышали», — но она сдержалась и попыталась прибегнуть к обычным доводам:
— Разве вы не можете немного потерпеть? Тимоти уже делает очень многое из того, что он раньше не умел. Вы видели, как он ездит на велосипеде вокруг дома?
— Да двухлетний ребенок может ездить на велосипеде!
— Он начал лазить по деревьям, а недавно даже разбил один из тех каменных ананасов около пруда с лилиями.
— Какого дьявола он это сделал? — закричал он. — Этим украшениям больше ста лет!
Она улыбнулась:
— Он не нарочно, наехал на велосипеде. А я думала, вам это понравится…
Леон и не подумал улыбнуться, но заговорил спокойнее:
— Ага, решили поймать меня на слове, так? Держу пари, что вы сами расколотили этот ананас. — Он предостерегающе поднял ладонь: — Я против ваших взглядов — они мелочные и дамские, и от них нет никакого прока ребенку, растущему мальчику. Он уже может читать?