Битва за любовь
Шрифт:
— Успокойтесь, пожалуйста. — Его глаза на мгновение сердито вспыхнули, но голос оставался отчетливым. — Давайте на минуту будем откровенны друг с другом и потом оставим эту тему. По поручению Леона я осмотрел его внука и написал заключение. В ответ на его вопрос я сказал то же, что сказал ранее и вам, — что мальчику будет полезно быть без вас несколько часов в день. Я сказал еще — помните? — что это будет полезно и вам. Это вполне взвешенное мнение, от которого я не откажусь. — Он помолчал, но повелительно поднял палец, не давая ей говорить. — Так же я не без оснований считаю, что вам нужно встречаться с людьми вашего возраста. Леон согласен с этим. Возможно,
— Я тоже это знаю, — сказала Кэтрин, — и меня это очень устраивает. У него нет никаких претензий — вот почему мне так легко разговаривать с ним. — Она отвела назад прядь волос чуть дрогнувшей рукой. — Вы уверены, что вам хочется, чтобы я поехала с вами на чай? Не хотелось бы, чтобы меня приглашали по обязанности.
— Это не по обязанности, — равнодушно ответил он. — Я вас буду ждать на террасе.
Она быстро повернулась уйти, слишком быстро. Жакет слетел с ее плеч на траву, она мгновенно наклонилась, чтобы поднять его, одновременно с Филиппом. Ее волосы — душистая масса, блестящая, как шелк, — задели его по лицу, и она торопливо откинула их назад.
— Извините, — отрывисто сказала молодая женщина, взяла жакет и быстро вошла в дом.
Когда через пятнадцать минут она вышла к нему в платье с зеленым и белым рисунком, Филипп стоял у края патио, куря сигарету и глядя вдаль на деревья. Он повернулся и, увидев ее — изящно одетую, безупречно причесанную, — чуть насмешливо улыбнулся:
— В вас таятся три женщины, и эта, в целом, самая опасная.
— Не для вас, я уверена, — возразила Кэтрин, садясь в машину. — Решусь заметить, что, наверное, немало мужчин завидуют вам. Наверное, замечательно быть таким хладнокровным с женщинами.
Он не отвечал, пока не сел на свое место.
— Есть ли мужчина, защищенный от женских чар? Сомневаюсь. За пределами своего семейного круга, может быть… Но любовь такой коварный разрушитель всяких барьеров. Любая любовь.
— Да, правда. Когда я еще училась на педагогических курсах, у нас была преподавательница, утверждавшая, что между учителем и детьми всегда должен быть какой-то барьер. Она говорила, что это единственный способ завоевать их уважение.
— И вы с этим соглашались? Это вы-то?
Она улыбнулась:
— Знаете, в общем, да. Я видела, что результат бывает замечательным. Но боюсь, что на практике для меня это и было самым трудным. Когда я только начала работать, стоило какому-нибудь малышу прийти в класс с грустной мордочкой — и весь этот мой барьер рушился с треском, у директора было слышно.
— После чего, — продолжил он с некоторым сарказмом, — весь класс начинал вас ревновать к страдальцу.
Она кивнула:
— Пришлось мне менять всю тактику. Со временем я научилась этому, хотя и сейчас я расстраиваюсь, если вижу ребенка угрюмым или в слезах.
— Потому что вы любите детей. Когда любишь, тогда и тревожишься.
— А вы? — спросила она, взглянув на него, когда они выезжали из аллеи виллы на муниципальную дорогу. — Я не могу представить вас в тревоге; у вас такой вид, как будто вы не знаете, что это такое.
— Я? Боюсь, что я не столько тревожусь, сколько испытываю нечто вроде гнева.
— Да, это больше похоже на вас. — На мгновение их взгляды встретились, и она, неожиданно
— Так она вам это уже рассказала? — спокойно проговорил он. — Да просто вышел из себя от гнева! Их помолвка была такой долгой, уже обставили их новый дом, у нас в доме было не повернуться от свадебных подарков. Родственники съехались со всех углов Франции. Мы даже сняли для них маленький отель в Ницце. Но как-то мне удалось к следующему утру дать всем знать, что свадьбы не будет. После этого нужно было отсылать назад все подарки. Потом дом снова пришел в нормальный вид. Как нарочно, все это совпало со вспышкой вирусного гриппа, так что я две недели подряд почти не ложился спать. Однако все прошло.
— А как жених? Как вы с ним объяснились?
— Да, у меня хватило времени еще и на то, чтобы сказать ему, как обстоит дело. Ну, он очень здравый молодой человек — уехал отдыхать куда-то на месяц, который должен был быть медовым, потом вернулся в свою контору в Кане. Через год уже был обручен с другой девушкой. Но Иветта!.. — он нетерпеливо пожал плечами. — Нет чтобы остаться такой, как была! Она начала носить ультрамодные джинсы и дурацкие свитера, в которых бы утонул и здоровенный рыбак. Появились всякие подружки из тех женщин, которые никогда не причесываются, и приятели, которым почему-то надо носить бороду и куртку с капюшоном, чтобы не дай Бог их не приняли за обычных людей. Вы бы поразились серому однообразию этих так называемых артистических кругов. — Филипп опять пожал плечами: — Вначале я терпел это ради Иветты. Ну, нужен ей какой-то интерес, и я думал, что эта орава, которая ее так притягивала, успокоит ее быстрее, чем нормальные люди. Все, как и везде: среди них есть настоящие, много работающие художники, а есть ничтожества, готовые превозносить и пресмыкаться ради двух-трех хороших обедов в неделю. Не сомневаюсь, что это звучит холодно и недоброжелательно, с вашей точки зрения.
— Нет, я думаю, ваше убийственное мнение бьет прямо в цель. И это все уже давно тянется?
— Да уже несколько лет. Хотя бывали и спокойные периоды, потому что даже Иветта не может выносить их дольше, чем несколько недель подряд. Мне самому иной раз приходилось выкидывать их из дома.
Она не удержалась и спросила:
— Разве она не понимает, что эта ее новая жизнь сильно осложняет вашу? Например, после тяжелого дня, когда вам надо уснуть скорее, потому что в любой момент вас могут опять вызвать?
Он снова пожал плечами, слегка улыбнувшись:
— Ну, не настолько я стар, чтобы иногда не обойтись коротким сном. Правда, если у меня утром операция, я требую спокойствия в доме. Вот тут я выставляю любых гостей! Образ жизни Иветты беспокоит меня только из-за нее самой.
— И все-таки вы позволили ей не выходить замуж за нелюбимого человека?
На его лице было выражение здравой умудренности, когда он глядел перед собой на дорогу. Он ответил:
— Я думаю, что сама Иветта уже поняла: с ее кипучим темпераментом ей нужно успокаивающее влияние здравомыслящего молодого человека. Может быть, не Армана, но другого в этом же роде. Я несколько раз приглашал моих друзей к нам на уик-энд. Людей с солидными профессиями, которым она нравилась. И каждый раз она что-нибудь выкидывала: то появится в этих отвратных штанах, то раскрасит лицо, как… девица из кордебалета. А когда они уезжали, она начинала плакать, говорить, что вела себя как ребенок, и объяснять, что она знает о моих намерениях свести ее с тем или с этим человеком.