Битва в космосе
Шрифт:
— Никто из моих самцов не схватывает сути новых явлений так же быстро, как ты… сейчас, когда Фральк мертв. Определенно, Реатур, мне хотелось бы видеть тебя скармером. Я назвал бы тебя самым старшим из всех старших.
— Общение с humans, — Толмасов тотчас перевел употребленное Реатуром английское слово на скармерский, — научило меня, как мне относиться к явлениям, раньше мне неведомым.
— Ясно, — Хогрэм взглянул на полковника. — Я закончил.
— Левитт, вы меня слышите? — спросил Толмасов и, получив утвердительный ответ, продолжил: — Похоже, мы
— Да, вы правы, — ответил Ирв по-английски. — Полагаю, ни вы, ни мы не потерпели бы хладнокровной резни военнопленных.
— Верно. Для нашей экспедиции это обернулось бы катастрофой. Что же, до свидания, Ирвинг. Конец связи.
Толмасов и Брюсов быстро распрощались с Хогрэмом и покинули Палату Совещаний.
— Ну же, Пери! Бросай мяч! — крикнула Ламра. — Бросай его мне! Сейчас моя очередь! Я тоже хочу играть!
Пери бросила мяч другой самке, и Ламра бросилась за ним, все еще надеясь поучаствовать в игре.
— Нет, тебе нельзя, — сказала самка и бросила мяч кому-то еще. — Ты больше не можешь играть с нами, Ламра. Ты слишком уродлива.
— Верно, — подтвердила Пери. — У тебя дырки тамг где выпали твои отпочковавшиеся, а раз они выпали, тебе нельзя даже быть здесь. Тебе следовало умереть, как и положено любой самке. Кто когда-нибудь слышал о старой самке?
— Кто слышал о старой самке? Кто слышал о старой самке? — пронзительно заверещали все остальные, бывшие подружки Ламры, и окружили ее плотным кольцом. Пожелтевшая как солнце, Ламра принялась было бросаться на них, но они легко увертывались и продолжали глумиться. Но даже если бы ей и удалось поймать кого-нибудь, то что толку? Самки просто скопом накинулись бы на нее, и ничего хорошего из этого бы не вышло.
Последнее время Ламра часто задавалась вопросом, а стоило ли вообще человекам спасать ее? В глубине души она никогда не верила, что им это удастся. А если и задумывалась о том, что будет ПОСЛЕ, то рисовала в воображении обычную свою жизнь с беготней и с играми, но без почек. Как в совсем ранней юности.
Однако теперь никто больше не желал играть с нею.
— Кто когда-либо слыхал о старой самке? Кто когда-либо слыхал о старой самке? — вопили ее бывшие подружки и настолько увлеклись, что не услышали, как скрипнула дверь из внешнего мира.
— Что здесь происходит? — громогласно возопил Реатур, как и Ламра, желтый от гнева, но далеко не такой беспомощный в своей ярости, как она.
Некоторые самки враз посинели и метнулись прочь. Другие, посмелее, остались.
— Мы не хотим, чтобы она жила здесь! — крикнула Пери хозяину владения. — Она должна уйти.
— ТЫ уйдешь, и немедля! — крикнул, Реатур ужасным голосом и отвернул от Пери все свои глазные стебли. Куда только подевалась ее напускная храбрость? Даже не позеленев, она сразу сменила желтый цвет на синий и с визгом убежала в дальний конец зала.
Реатур подошел к Ламре.
— Знаешь, это не поможет, — сказала она. — Ты не сможешь заставить их любить меня, Реатур. Как только ты уйдешь,
— Думаешь?
— Знаю, — вздохнула Ламра. — Так случается каждый раз… Я надеялась, что все будет нормально. Я хочу сказать, что сейчас выгляжу уже не так странно, как совсем недавно. На моем теле больше нет ЛЕНТЫ, а в дырках, откуда выпали отпочковавшиеся, нет БАНДАЖЕЙ. Но для остальных самок я по-прежнему слишком странная. Думаю, теперь меня любит только мой бегунок.
Она разжала кулак и посмотрела на подаренную Реатуром игрушку.
— Неправда, — возразил хозяин владения. — Я тебя люблю, ты же знаешь.
— Да, знаю, — почти согласилась Ламра. — В конце концов, именно ты сделал для меня деревянного бегунка и… и… — она умолкла, в полной мере осознав смысл только что сказанных Реатуром слов, и расширилась в знак признательности, но затем выпалила: — Но ты приходишь сюда слишком редко, чтобы любить меня.
— А вот это верно, — медленно произнес Реатур. — Но я не могу торчать здесь все время, мне ведь нужно и владением управлять. — Он ненадолго задумался. — Может, мне собрать всех самок вместе и приказать им, чтобы они относились к тебе, как раньше? Как к любой другой из них?
На мгновение перед Ламрой забрезжила надежда, но лишь на мгновение.
— Не надо, — с грустью сказала она. — Они просто рассердятся на меня еще больше за то, что я навлекла на них твой гнев. И потом… я ведь уже не просто одна из них, не так ли? Я уже другая, и я одинока.
— Конечно. Самки, подобной тебе, никогда прежде не бывало. Следовательно, и все законы для самок не подходят для тебя.
— И что с того, отец клана? — спросила озадаченная Ламра, до сих пор не подозревавшая о наличии каких-то особых законов.
— Возможно… — Реатур снова задумался, теперь уже надолго. А когда продолжил, то Ламре показалось, что говорит он сам с собою, а не с ней: — Возможно, теперь тебе следует покинуть палаты самок и жить так… ну, почти так, как если бы ты была самцом, я полагаю. Как бы ты к этому отнеслась, Ламра?
— Не знаю, — предложение Реатура казалось настолько странным, что Ламра с трудом восприняла его суть. А потому она ухватилась за ту часть, которая показалась ей наиболее близкой к теперешним неприятностям, и спросила: — А самцы будут относиться ко мне лучше, чем самки?
— Трудно сказать, — неуверенно ответил Реатур. — Думаю, кто-то лучше, кто-то хуже. Всем нам свойственно с опаской относиться к новому и непонятному. И все же я считаю, что нам с тобой нужно попробовать. Все равно тебе пора хорошенько познакомиться с внешним миром:
— Ты хочешь сказать, что я смогу посмотреть, потрогать и понюхать все, что находится за той дверью?
— Все, что тебе угодно.
На протяжении всей Ламриной жизни дверь означала для нее рубеж, границу ее вселенной. Внешний мир — вернее, его крохи — она видела только сквозь мутный лед, через который в палаты самок проникал свет снаружи. Но оказаться там, среди размытых очертаний, узнать, что они представляют из себя на самом деле…