Битва президентов
Шрифт:
– Неужели? – восхитилась мать. – И что? Русские ужаснулись? Кинулись в церкви замаливать свои грехи?
– Не все так быстро, мама, – произнес Корчиньский. – Ты же знаешь эту страну. Россия позиционирует себя как наследницу великих империй, а потому не может так просто осудить собственную историю.
– Но немцы сделали это, Мирек! Они отреклись от Гитлера. Почему же русские до сих пор не втоптали в грязь своего Сталина? Почему они упорно отказываются признавать расстрел в Катыни геноцидом польского народа?
– Да потому
Корчиньский и сам не заметил, как перешел на крик. По неизвестной причине неприязнь русских к полякам представлялась ему возмутительной, хотя Варшава на протяжении всей истории только и старалась вызвать к себе лютую ненависть соседей.
– Как можно нас не любить? – огорчилась старенькая пани Ядвига. – За что, ну за что?
Не найдясь с ответом, Корчиньский быстро приблизился к матери, обнял, поцеловал в сморщенную щеку и покинул полутемную спальню, снова пообещав зайти позже. Белый кот Алик проводил его недоверчивым полупрезрительным взглядом.
Покашливая, Корчиньский спустился в свой кабинет и собирался уже заняться делами, когда позвонил Марек Мышкевич и скороговоркой изложил последние новости:
– Расшифровка черных ящиков закончена, Мирек. Она проводилась под надзором наших специалистов государственным авиационным комитетом России. Следствие лично контролировал наш главный военный прокурор, полковник Кшистоф Парульский.
– Я лично знаком с ним, – сказал Корчиньский. – Прекрасный человек, этот пан Парульский. Настоящий польский патриот. Надеюсь, он откопал нечто такое, после чего гибель моего брата нельзя будет списать на несчастный случай.
– Вынужден тебя огорчить, Мирек, – пробормотал удрученный Мышкевич.
– Как? Парульский не нашел, к чему прицепиться?
– К сожалению, нет.
– Но это полное фиаско для нас, поляков, – взревел Корчиньский, подразумевая в первую очередь самого себя. – Помнишь, как ты уговаривал меня баллотироваться в президенты, Марек? Я согласился… согласился лишь в расчете на то, что у меня появится какой-то выигрышный козырь. Понимаешь, о чем я толкую?
– Понимаю, Мирек. Отлично понимаю.
В подтверждение своих слов Мышкевич испустил горестный вздох.
– Нет, – быстро возразил Корчиньский, стискивая телефонную трубку своей маленькой пухлой ладошкой. – Я вижу, ты не понимаешь всей серьезности ситуации, Марек. Я сбил ноги, обхаживая всех членов нашей комиссии. Я подарил кузену Парульского новенькую «Ауди». – Вспомнив о возможном прослушивании, Корчиньский осекся, но потом заговорил вновь, не в состоянии контролировать усиливающееся раздражение: – Выходит, все это было зря? Не такой уж я богатый человек, чтобы разбрасываться автомобилями.
– Конечно, – подтвердил Мышкевич, хотя был неплохо осведомлен о состоянии банковских счетов своего босса и отнюдь не считал его нуждающимся в деньгах.
– Тогда в чем дело, Марек? Как мог
– Не мог же он услышать на записях самописцев того, чего там на самом деле не было. Ему и так пришлось попотеть, когда он отказывался озвучивать журналистам последние слова экипажа перед падением самолета. Сказал лишь, что они были драматическими, эти слова.
– Они действительно были драматическими? – оживился Корчиньский. – Может быть, их как-то можно использовать в моей президентской кампании.
– Вряд ли, – ответил Мышкевич. – Вернее, слова пилотов определенно нам не помогут. Они ругали последними словами, э-э… покойного президента.
– Ругали моего брата? За что?
– Стас заставил их садиться в Смоленске. Летчики отказывались это делать. – Выдержав паузу, Мышкевич добавил: – Якобы. Это все домыслы. Теперь уже никто не узнает, в чем там было дело, сколько ни расшифровывай записи. Хотя возня с ними действует мне на нервы.
– Мне тоже, – сказал Корчиньский. – Поэтому я попрошу разобраться с этим пана Шеремета.
Упоминание Анджея Шеремета, занимающего пост генерального прокурора Польши, вызвало невеселый смешок Мышкевича.
– Бесполезно, – сказал он. – Генеральный прокурор уже выступил на специальной пресс-конференции и попрекнул коллег за то, что исследование черных ящиков затягивается на неопределенно долгое время. При этом он подчеркнул, что не видит причин для недоверия российской стороне.
– И что?
– Этим он фактически сообщил о своем нейтралитете. Пан Шеремет не намерен выдвигать какие-либо обвинения против русских.
– Еще один пособник Кремля, – с ненавистью процедил Корчиньский.
– Все они получат свое, – успокоил его Мышкевич. – Как только ты займешь место брата.
– Но каким образом? У меня нет ни одного козыря на руках. Ты же знаешь, что мои противники разыгрывают карту сближения с Москвой. Что я могу им противопоставить? Ругань пилотов перед катастрофой? Вот если бы они проклинали не Стаса, а русского диспетчера…
– Будь он неладен, – поддержал босса Мышкевич, – этот проклятый самолет вместе с его черными ящиками.
Можно было сколько угодно распространяться на печальную тему, но проку в этом было мало, и, резко оборвав собеседника, Корчиньский распрощался с ним, чтобы наконец поработать над предвыборной программой и речами. Готовые документы представляли собой лишь разрозненные наброски, не объединенные общей линией. Мирослав Корчиньский понятия не имел, какие лозунги бросать в толпы избирателей. Чем пронять поляков, чтобы они поддержали антироссийский курс братьев Корчиньских? Где взять ту волшебную дудочку, с помощью которой можно повести электорат за собой? Какую мелодию наигрывать на ней? Катынских мотивов катастрофически мало, и они уже не так ласкают слух, как прежде. Тогда каким должен быть новый политический шлягер?