Безжалостные парни

Станич К.М.

— Примерно столько же, сколько требуется для того, чтобы на самом деле быть членом Студенческого совета, то есть не так уж много, — язвит Спенсер, и Росс снова тычет в него пальцем.

— Ты даже не представляешь, какую гору бумаг мне пришлось заполнить в связи с твоим исчезновением. У тебя большие неприятности, сэр. — Ах, я почти забыла, что Росс по уши влюблён в Спенсера. Переводя взгляд с одного на другого, я почти… ревную? Фу, отвратительно. Как будто меня волнует, что Спенсер делает или не делает с другими людьми.

Только

ведь… Волнует.

Потому что он мне нравится. Сильно. И когда я подумала, что он мёртв, мне показалось, что кто-то отрезал кусочек моего сердца, и я буду вечно истекать кровью.

— Ты знал секрет Чака? — спрашивает Спенсер, глядя Россу прямо в лицо. Другой парень заикается и краснеет, а затем крепко сжимает губы. — Ага, именно так я и думал. Я всё ещё в шоке.

— Лучше покончить с этим побыстрее, — говорит Тобиас, бросая взгляд на друга. — Мы все были опустошены. Мика едва мог есть и спать, а Девственник Чак почти каждый день рыдал.

Мои щёки становятся свекольно-красными, а глаза расширяются так сильно, что я бы не удивилась, если бы они выпали прямо из глазниц и покатились вниз по лестнице.

«Боже, спасибо Тобиас, придурок ты этакий», — думаю я, когда Спенсер медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и на его лице отражается тот же ужас, что и на моём.

Теперь он посвящён в две вещи, о которых я не хотела, чтобы он знал. Фантастика.

— Девственник Чак? — спрашивает Спенсер, но затем мы все слышим звук открывающейся входной двери и фирменную шаркающую походку Натана. — Откуда взялось это прозвище?

— Ладно, я устала. Как бы я ни была взволнована тем, что ты не находишься на глубине шести футов, я хочу, чтобы ты убрался из моего дома. — Я кладу обе руки на спину Спенсера, игнорируя покалывание в ладонях, а затем подталкиваю его к лестнице.

Парни спускаются группой, по-видимому, по моей команде, но, когда я поворачиваюсь, чтобы подняться обратно, Спенсер хватает меня за запястье и притягивает к себе.

— Твоё прозвище, — начинает он, но я не собираюсь вести этот разговор в двух шагах от спины моего отца.

— Купи новый телефон, а потом напиши мне, — ворчу я, вырывая свою руку из его хватки. Но на полпути останавливаюсь, чтобы оглянуться, и обнаруживаю, что он всё ещё смотрит на меня. Что-то внутри меня загорается от этого взгляда, но я отворачиваюсь, прежде чем глупая улыбка на моих губах всё испортит.

Спенсер Харгроув жив.

Это величайший день в моей жизни.

Но также мне нужно, чтобы он ничего этого не знал, иначе я умру от смущения.

Быть семнадцатилетней — отстой.

Сон приходит гораздо легче, чем я думала. Я предполагала,

что буду ворочаться всю ночь, мечтая о Спенсере, но потом моё тело, должно быть, осознало, что находиться в постоянном состоянии тревоги семь дней подряд — это слишком, и я вырубилась.

Утром я нахожу папу в его кабинете, он приглушённо разговаривает по телефону. Он видит меня и отгоняет рукой, что меня вполне устраивает. Последнее, что мне сейчас хочется делать — это тусоваться с ним.

У меня не так много одежды, которая, по моему мнению, помогла бы мне замаскироваться, и мне неинтересно носить форму в выходной день, поэтому я открываю крышку ноутбука и отправляю Тобиасу сообщение.

Я имею в виду, я бы отправила его Спенсеру, но, очевидно, он не проверяет чёртовы сообщения.

«Я умираю здесь. Можем мы все вместе съездить в город?»

Несколько минут я просто смотрю на экран, постукивая пальцами по столу и ожидая. Но Тобиас быстро отвечает мне, и эти приятные маленькие точки появляются внизу экрана, показывая, что он печатает.

«Определённо. Встретимся у тебя дома через тридцать минут?»

Я нажимаю на эмодзи с поднятыми вверх большими пальцами, а затем вскакиваю, чтобы одеться. Если я собираюсь куда-нибудь пойти, то с таким же успехом могу быть абсолютно гламурной. Ну, настолько гламурной, насколько я смогу стать за полчаса.

Прежде чем приступить к косметическим процедурам, я снова заглядываю в кабинет отца.

— Я встречаюсь со Студенческим советом. Мы будем в Натмеге, возможно, в закусочной или ещё где-нибудь.

Папа встаёт со стула, когда я направляюсь к лестнице.

— Ты не подумала спросить, нормально ли это? Ты просто скажешь мне, что ты собираешься делать сейчас, и всё? — я останавливаюсь на полпути к лестнице, держась рукой за перила, и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Меньше чем через год мне исполнится восемнадцать. И да, я подозреваю, что именно этим я и буду заниматься. — Папа поджимает губы, и ноздри слегка раздуваются, но это всё, единственная искра гнева, которую я вижу в нём.

— Ну, я не против, если ты пойдёшь в город с друзьями, но я хочу, чтобы ты вернулась до наступления темноты. — Есть что-то слишком лёгкое в этом, в том, как он сдаётся.

Мне это не нравится.

Моя интуиция гудит от подозрений.

— Почему ты просто не сказал мне, что Спенсер жив? — спрашиваю я, по-настоящему любопытствуя. Я имею в виду, можно подумать, что, если бы отец мог облегчить страдания дочери, он сделал бы всё, что от него потребуется. Даже такой одержимый приверженец правил, как Арчибальд Карсон, должен был бы понять, что «Всё будет хорошо, Шарлотта, твой друг — не мёртвый мальчик», не нарушает никаких правил полиции.