Безвременье

Колупаев Виктор Дмитриевич

Как странно, никогда не виденная мною череда событий и фактов начала сминаться, сваливаться в одну кучу, сшибаться, перемешиваться.

Как естественно все события произошли сразу...

Я стоял возле двери с надписью "Здесь, и только здесь", а Фундаментал яростно тряс меня за плечо.

— Вы псих! — кричал он. — Вы все готовы уничтожить из-за какой-то женщины! Вы хоть понимаете, что делаете?!

Я все понимал. Но смыслом этого понимания был бред.

— И нечего рвать ручку на себя! — продолжал кричать Фундаментал. — Тем более, что никаких ручек здесь нет! А что касается Каллипиги, то сегодня моя очередь спать с ней.

Она

в этом мире, — подумал я, — Она здесь-теперь.

— Впрочем, вне очереди можете попытаться. Но лучше остыньте. Подумайте. Ведь вы из-за нее чуть весь Космос не разрушили! Надо же как-то сдерживать свои чувства! Безобразие... Ни понятной линии поведения, ни принципов, ни идеалов! Ну как, скажите пожалуйста, мне с вами сотрудничать?! Не-ет... Так у нас с вами ничего не выйдет. Идите и подумайте, а потом возвращайтесь. Да только не вчера или третьего дня, у вас и на это ума хватит!, а сегодня, через час-два. Все! Шуточки кончились!

48.

Я обернулся. И за спиной был лес... А впереди — огромная сосна, наш ориентир. Так же, как и в прошлый раз, в еле заметном токе напоенного сосной воздуха сонно колеблются седые бороды мха. Лес стал контрастнее. Темная зелень елей и сосен почти не изменилась. Но, то тут, то там проступали яркие желтые купы берез и красноватые пятна осин в низинках.

Пров сбросил поклажу и уселся прямо на хвою под сосной. Головой он уткнулся в обхваченные руками колени. Его трясло. Освободился от груза и я, привалился к стволу сосны, полежал немного, позвал:

— Пров...

— Подожди, — еле выговорил он.

Я предполагал, что творится в его душе. Бунтарь-одиночка не терпел над собой никакого насилия. Конечно, ему приходилось подчиняться, но делал он это только добровольно. Скажи ему Орбитурал: "Ты погибнешь, защищая детей, гдом, Землю, наконец", и Пров безропотно бы согласился. Не очень-то он и дорожил своей жизнью. А так: "Если не выполнишь ничего не значащее для тебя задание в срок, то будешь уничтожен", на него действовало противоположным образом. Он шел добровольно, а ему угрожали. Нет, Орбитурал, или кто-то там повыше, были плохими психологами.

Пров поднял голову и заговорил, не глядя на меня. Его все еще трясло.

— Одно только стремление к лучшему! Всегда к лучшему! Увлечение красотой формирует психику и художника, и зрителя. Бескорыстное стремление к истине порождает научные открытия, которые определяют возможность технических усовершенствований и тем самым создают предпосылки для роста производительных сил. Жажда справедливости стимулирует социальные переустройства. Человеческий разум — стимул прогресса!

Я кивнул согласно. Но Пров все еще не смотрел на меня.

— А что дал нам человеческий разум? — Дрожь в его голосе проходила. — От палеолита остались многочисленные кремневые отщепы и случайно оброненные скребки, да рубила. Он неолита — мусорные кучи на местах поселений. Античность подарила потомкам развалины городов, а средневековье — руины замков. Мы только слышали, что были когда-то египетские пирамиды, Акрополь, Зимний Дворец, Семь чудес света, города-мегаполисы, чудесные растения и великолепные животные. Ничего этого давно нет. Лишь торчат окостеневшими пальцами гдомы на неприспособленной к жизни планете. А других живых планет нет, ты это знаешь лучше меня. Где великие творения мастеров прошлого? Тебе, художнику, говорят что-нибудь имена Джотто,

Рафаэля, Скрябина, Брунелески?

— Но ты же их знаешь.

— Только понаслышке. Тех, кто хоть чем-то интересуется, — мало.

— А орган гдома? — напомнил я.

— Это говорит лишь о том, что в душе человека еще что-то осталось. Но заметь, Мар, в душе, а не в разуме. — Он впервые в этом лесу посмотрел на меня. — Наука помогла уничтожить жизнь на Земле.

— Ты что же, зовешь назад, в пещеры?

— Увы! В пещерах нам уже не выжить. Нечем будет дышать, нечего есть, нечего пить. Да и не зову я никуда! Я хочу разобраться: зачем понадобился разум на Земле? Кто его создал? Зачем "Я-сам"? Не затем, ведь, чтобы излагать тебе банальнейшие истины, как сейчас.

— Не всегда же было так... Где-то по пути человечество свихнулось.

— По какому пути? Куда ведет этот путь?

— Не знаю. Ты задаешь слишком сложные вопросы, Пров.

— Это случилось не в двадцать втором, не в двадцатом и даже не в первом веке. Это случилось сразу, как только возник разум человека. Все, что было создано одними, было тотчас же, или немного спустя, уничтожено, разрушено, разграблено другими. Наследие римской античности сохранилось только под землей и пеплом, откуда его начали извлекать гуманисты пятнадцатого века, с величайшей тщательностью, кстати, разрушавшие города соседей, далеких и близких. Дивная иконопись Византии сначала стала жертвой иконоборцев, а потом завоевания мусульман. Довершилось все в двадцатом веке, когда радетели народа взорвали тысячи православных храмов на Руси. В двадцать первом веке пришла очередь католичества, протестантизма, ислама, буддизма и всех других скопом. И заметь, все это делалось во благо, с самыми лучшими намерениями.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — вспомнил я чье-то, наверняка, еще средневековое высказывание.

— Вот-вот... Жажда справедливости приводила лишь к тому, что все, за небольшим исключением, становились СТРами, БТРами, ИТРами, винтиками и сошками. А над ними — Короли, Президенты, Парламенты, Орбитуралы, Солярионы, Галактионы и так далее. И Орбитурал, не говоря уже о Галактионе, может и даже обязан раздавить меня для достижения высшего, разумеется, блага.

— У тебя есть какой-нибудь план? — спросил я.

— Нет, Мар. Нет у меня никакого плана. Я просто не верю тем, кто послал нас сюда. Я буду действовать так, как сочту нужным. Не я первый, не я последний.

— Тогда и я — не второй и не предпоследний.

— Ах, Мар... — Пров живо вскочил, тряхнул меня, лежащего, и поставил на ноги.

Мотоцикл нашелся на том же месте, где мы его и оставили — под высокой раскидистой елью. Прекрасная теплая погода и лес в золотом убранстве постепенно вымывали из души неприятный осадок проводов. Пров заметно повеселел, привязывая к боковым багажникам рюкзаки и канистры. Между тем, я заполнил топливом бак, заменил аккумулятор, проверил смазку, и наш любимый "монстр" безотказно повез нас по знакомой уже дороге. Путь, само собой, лежал через Смолокуровку, потому что мы и понятия не имели, где находится город. Должен, должен был быть здесь и город! О нем я упоминал только Прову на "отдыхе" в особняке, но как-то это дошло до верхов, и они проявили острую заинтересованность в исследовании этого города. Радовало и то, что едем не на пустое место, а к знакомым людям. И я поймал себя на том, что хотелось бы увидеть Галину Вонифатьевну. Жена? Тоже давненько не виделись, но это совсем другое, сугубо гдомское.