Безвременье
Шрифт:
Она сидела за столом спокойная, будто ничего и не случилось. Для нее все давно было пережито. Пров опрокинул рюмку, не закусывая; молча потупился
— Так что, завтра... — заикнулся Мар.
— Едем, — коротко отрубил Пров и хлопнул вторую.
— Так ты же, вроде, собирался...
— Человек предполагает, а Бог располагает.
— Вот это верно, верно, Провушка, — сказала тетя Дуся. — Дай тебе Бог здоровья.
Меж Галиной Вонифатьевной и раскрасневшимся Маром пошла оживленная беседа, они как бы уединились, сидя рядышком. Пров в гордом одиночестве глушил водку и сознание постепенно
Нет, он еще не убит, в нем еще жив поэт!
— Извините, помешаю вашей приятной беседе, — обратил он, наконец, внимание на премилую парочку, — мне бы бумагу и карандаш. Накатило кое-что написать, будет жалко, если потеряется.
Мар с поспешной готовностью предоставил переданные тетей Дусей карандаш и тетрадь, и Пров начал быстро набрасывать на бумаге летящие строки. Мар притих, стараясь не мешать великой минуте творения и, когда Пров закончил, робко произнес:
— Может, исполнишь, поделишься? В такую чудную ночь. Ведь в прошлый раз ты не допел свой романс.
— Что ж, пожалуй. Недопеть, все равно, что недопить, недолюбить. Давай гитару.
Не буди безутешную память
отзвучавшей мелодии дней,
не ласкать ей, не петь ей, не ранить,
ранить каждою нотой своей.
Еще пылом страстей неостывших
бродит в жилах горячая кровь,
еще в сердце, обид не простившем,
боль таится. И ты не готовь
эти старые лунные сети,
для других ты их лучше оставь.
Жить былым слишком тяжко на свете,
от тревог и страданий устав.
И печальные эти просторы,
напоенные соком любви,
смотрят в душу мне горьким укором,
как глаза золотые твои.
Каждый шорох здесь прошлое будит,
даже палые листья и те,
нашу молодость, кажется, судят
в неподкупном и строгом суде.
В нем свидетелем — месяц высокий,
ствол осины, да рыжие мхи
и валун у реки в повороте, -
это наши с тобою грехи.
Крутояр — это зал заседаний,
крест судьбы — обвинительный акт.
Как граница лег проседью ранней
между нами заброшенный тракт.
По ту сторону тракта осталась
лебединая песня моя.
Лебедь, лебедь, ты где потерялась?
Улетела в какие края?
Кто вернет мне тебя, кто заменит?
Песня-лебедь, хоть ты мне ответь!
Мир молчит. Только прошлого тени
прячет листьев намокшая медь.
Было слышно, как угасает последний аккорд гитары. Все задумались, каждый о своем, все было конкретно, до избытка понятно. Пров шевельнулся, пошарил в карманах куртки.
— А это вам, Галина Вонифатьевна, взамен утраты и на добрую память. Пусть ваш новый крест будет таким же золотым и... не тяжелым.
На скатерть стола с тонким звоном упали пять золотых колец.
85.
Отец сидел в глубоком кожаном кресле за широким столом, заваленном бумагами, под желтым абажуром. Главная мысль появится из под его пера сейчас. И покатились в историю Безвременья и Времен мелкие, но решительные строчки.
"История
Взятие власти есть дело Вторжения; его политическая цель выяснится после взятия.
Безвременье и Времена колеблются. Надо добить их во что бы то ни стало.
Промедление в выступлении смерти подобно".
Светало черным, кровавым.
"Кто теперь усомнится, — подумал Отец, — что жуть стала лучше, что жуть стала веселее? — Бросил ненужное перо, потянулся и мысленно добавил: — Приятнее и полезнее "опыт революции" проделывать, чем о нем писать".
86.
На все мои просьбы объяснить, что он думает по поводу нашего "пленения", Пров отвечал односложно, коротко, нехотя: "Не знаю". Его покорное лежание на койке, с пустым взором, устремленным в потолок, начинало меня раздражать. Понятно, что и я не кипел бурной деятельностью, запертый в этом тесном кварсеке, но, по крайней мере, я хотел что-нибудь сделать, если бы только у меня появилась возможность. Пров же, похоже, впал в депрессию, что на него было очень непохоже.
Я томился неопределенностью и мучился бездельем. Ни одной подходящей мысли не было в моей голове. Не знал я, не знал, что делать! Вид покорного Прова уже бесил меня. Ведь он всегда был генератором идей. Время тянулось томительно. Экран компьютера не вспыхнул ни разу. Правда, нас кормили. В установленные часы из ниши в стене выдвигался поднос с вполне гдомовским набором кушаний. Мне было противно смотреть на эти питательные, но безвкусные пасты и напитки. Пров же съедал все без остатка, не оживляясь, впрочем, и при процедуре принятия пищи.
Шли, наверное, вторые сутки нашего заточения. Сначала я еще спрашивал у Прова, который час, но он лишь молча поднимал руку циферблатом в мою сторону. Потом и об этом я уже не стал его просить. Не раз я начинал и сам обдумывать наше положение. Идея, родившаяся у меня в бреду, теоретически казалась вполне приемлемой: "стронуть", сдвинуть Космоцентр с места, но как осуществить ее на практике, я не представлял. Из этого кварсека, по крайней мере, сделать это было невозможно.
Я попытался представить себе, что сейчас делают те Пров и Мар. Менестрель-Пров не встретил их при въезде в город. События для них пошли по другому сценарию. Вернулись ли они в гдом, путешествуют ли по анклаву, что разузнали и к каким пришли выводам, что намерены делать, всего этого я не мог знать. Я мысленно молил тех Прова и Мара что-нибудь придумать. Но ведь я и сам не знал, что делать. И даже если бы у нас с ними появилась телепатическая связь, ни нам, ни Земле это не помогло бы. Разве что, они смогли бы придумать нечто такое, до чего не додумались мы с Провом здесь. Но я понимал, что они находятся в анклаве еще не очень долго и, если с ними не произошла цепочка "невероятных" событий, подтолкнувших их к генерации идей, то вряд ли они осознают, что с ними происходит и в какой мир они попали.