Безвременье
Шрифт:
Солдаты дружно загоготали.
— Эх, опохмелиться бы... — с тоской в голосе сказал Пров.
— А назад в Смолокуровку прокатиться не желаете?
— Да можно, — нехотя ответил Пров.
— Заодно и декрет батюшке отвезете.
— Декрет-то уж, конечно, отвезем, — согласился Пров. Его, кажется, начинало тошнить.
— Ност, тащи бумагу, — приказал кряжистый. — Все нам не ехать. — Оспины на его лице блестели потом, глаза зыркали скрытой усмешкой и угрозой.
Один из солдат, долговязый, нескладный, сбегал в будку, принес мятый лист. Пров, не читая, свернул его и сунул в карман.
— Что-то
— Может, где и встречались, — с отрыжкой сказал Пров. — Мир широк...
— Широк... Это для кого как. Ладно... Катитесь, но постарайтесь мне больше не встречаться.
— Да и нам что за радость, — согласился Пров.
Глаза рябого начали темнеть.
— Поехали мы, — сказал я и развернул мотоцикл. Мне хватило ума не рвать с места, а раскатиться спокойно. Я боялся, что какое-нибудь наше неловкое действие или слово все испортит. Да и в город мне ехать уже не хотелось. И точно, сзади полосонула автоматная очередь, я вильнул рулем. Противный пот прокатился по спине.
— Пугают, — спокойно пробасил Пров над ухом.
Я все же выжал из мотоцикла все, что мог, и успокоился только километров через пять. Пров тронул меня за плечо:
— Остановись.
Я остановился и посмотрел на него вопросительно.
— Что происходит?
— Изучим декрет, может, что и поймем.
Я перекинул ногу через седло, чтобы сидеть к Прову боком. Пров развернул лист, и мне можно было читать. Вот что было на этом листе.
"Вчера опубликован декрет о полном отделении церкви от государства и конфискации всех церковных имуществ.
Пролетарская диктатура должна неуклонно осуществлять фактическое освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков, добиваясь этого посредством пропаганды и повышения сознания масс, вместе с тем заботливо избегая всякого оскорбления чувств верующей части населения и закрепления религиозного фанатизма.
Население, после долгого опыта с попами, помогает нам их скинуть.
Бог есть (исторически и житейски) прежде всего комплекс идей, порожденных тупой придавленностью человека и внешней природой и классовым гнетом, — идей, закрепляющих эту придавленность, усыпляющих классовую борьбу.
"Народное" понятие о боженьке и божецком есть "народная" тупость, забитость, темнота, совершенно такая же, как "народное представление" о царе, о таскании жен за волосы.
Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничание с боженькой есть невыразимая мерзость. Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные "идейные" костюмы идея боженьки.
Я уверен, что мне не хотят приписать мысли, будто я когда-нибудь предлагал жечь молитвенники. Само собой разумеется, что я никогда этой вещи не предлагал и предложить не мог. Вы знаете, что по основному закону нашего Государства, свобода духовная насчет религии за каждым безусловно обеспечена.
Из числа книг, пускаемых в свободную продажу, изъять порнографию и книги духовного содержания, отдав их в Главбум на бумагу.
Немедленно пошлите от имени Цека шифрованную телеграмму всем губкомам
Отец."
— Что бы это значило? — спросил я.
— Тебе лучше знать, темнота и забитость. Грабить будут, не видишь разве.
— Да как можно грабить храмы?
— Не знаю... Но ведь все разграбили, разрушили. Может, этот декрет и есть начало уничтожения христианской религии, а затем и всех других. Поехали. Вручишь сию грамотку отцу Иоанну, он и возрадуется.
— Не кощунствуй, Пров. Тут что-то творится неладное. Не просто так стоят автоматчики и танковые колонны туда-сюда шастают. А в деревне ничего не знают, иначе предупредили бы.
— Может, к себе в гдом возвратимся? — закинул удочку Пров.
— Нет. Мы ничего не узнали, ничего не выяснили. Да и шутишь ты.
— Шучу, но мне легче.
— А откуда у тебя мандат с приветом от тети Моти взялся? Ты что, на всякий случай носишь такие записочки?
— Угадал. Ношу на всякий случай. Как талисман. А записочка это та самая, которую я тебе в прошлый раз подкинул.
С записочкой я не стал разбираться. Декрет — другое дело. Мы катили уже по знакомой дороге, но красота уходящего лета, с ее буйством золотисто-желтых красок, с еще зеленой травой и ясной тишиной, меня уже не радовала. Не знаю, что здесь происходит, но деревянной церквушке, в которой я крещен, грозит опасность. Я должен ее защитить. Как это нужно делать, я не представлял. Драться? Молиться? Терпеть? Дорога была пустынна, за весь путь, туда и обратно, мы не встретили ни одного человека, ни пешего, ни конного, ни моторизованного, за исключением солдат, разумеется. Какое-то затишье перед бурей.
Сонная деревня была ненамного оживленней. Лузгала семечки на той самой скамейке, где сидел и пел "менестрель", здоровущая, в два обхвата, баба. Она помахала нам рукой. На крылечке сельпо сидели вполне трезвые мужики и что-то обсуждали. Редко в каком огороде копошилась согнутая фигура человека с лопатой или вилами в руках. Стайка ребятишек прыснула во все стороны перед мотоциклом. Я ехал медленно, чтобы не поднимать всю пыль. Показалась церквушка, и тут до меня дошло, что мы въехали в деревню не с той стороны, как должно было быть. Но с дороги я нигде не сворачивал, да и развилок таких, чтобы сбиться с пути, не встречалось. Не знаю, заметил ли это Пров. Выяснять я не стал и подрулил прямо к церкви. Отца Иоанна мы нашли внутри ее. Он что-то делал, не то протирал иконы, не то снимал нагар со свечей. Наше неожиданное возвращение его явно обеспокоило.
— Что-то случилось?
— С нами нет, но вот с вами, вернее, с церковью что-то может случится.
Мы вышли на солнечный свет, я вкратце пересказал наши встречи, а Пров протянул листок бумаги. Подслеповато щурясь, священник, как мне показалось, два раза прочитал декрет, перекрестился и сказал:
— Господи, помилуй.
— Что это значит? — спросил я.
— Грабить будут, — спокойно ответил отец Иоанн.
— Как это — грабить?! — возмутился я. — Это же церковь! Святое место.
— Святое место для чистых душ. Не впервой уж.