Безумная Омега
Шрифт:
Четыре года, а я, похоже, до сих пор толком его не знаю. Нет, совсем не мой.
Но девушке ведь можно помечтать?
Вероятность того, что я больше никогда его не увижу — что эта тесная, сырая комната лишь первая остановка в путешествии, уводящем меня всё дальше и дальше от него, — грозит разрушить то хрупкое самообладание, за которое я цепляюсь.
Я закрываю глаза, впиваясь заостренными ногтями в ладони, пока не чувствую, как на поверхности выступает кровь. Это всё, до чего я могу дотянуться. Я медленно, ровно
— Слезы ничего не изменят, милита.
Голос мамы эхом отдается от сырых каменных стен так отчетливо, словно она здесь; её вриссийский акцент звучит мягко и успокаивающе.
Отец не разрешал ей говорить на родном языке дома, но она позаботилась о том, чтобы я всё равно его выучила. Каждый синяк и отметина на её гладкой коже были доказательством её настойчивого желания, чтобы дочь сохранила связь с миром, из которого её вырвали, когда ей едва исполнилось шестнадцать.
Везде, кроме её прекрасного лица.
Никогда по лицу.
Мы так похожи. Я унаследовала её длинные серебристые волосы, волнами спадающие по спине. Её фиалковые глаза, полные губы, лицо в форме сердца. Иногда, если достаточно долго смотреть в зеркало и расфокусировать взгляд, я могу притвориться, что это она смотрит на меня. А иногда, если смотреть на неё слишком долго, появляется другое лицо.
Лицо монстра.
Наверное, это справедливо — быть преследуемой и дьяволом, и ангелом.
Раньше я просыпалась с криком, в ужасе от этих железных когтей, сжимающих моё мягкое тело, от его челюстей, полных сверкающих острых как бритва зубов, разверзающихся, чтобы пожрать меня, от длинного, змеящегося языка.
А сейчас? Если я не смогу сбежать, если больше никогда не увижу Азраэля… по крайней мере, я знаю, что конец близок. Без защиты Азраэля монстр, который постоянно снится мне в кошмарах, в конце концов найдет меня. Он где-то там, даже сейчас, охотится на меня. Я чувствую его приближение костями.
Если повезет, в процессе он прикончит и моих новых тюремщиков.
Скрип далекой двери вырывает меня из мрачных мыслей. Стук тяжелых сапог эхом разносится по длинному коридору, становясь громче с каждой секундой. Мои мышцы непроизвольно напрягаются: инстинкт «бей или беги» срабатывает, несмотря на вялую реакцию тела.
В маленьком окошке двери камеры появляется лицо. В шрамах. Альфа. Женщина. Но пол не имеет значения. Все альфы одинаковы.
Все, кроме того единственного, которого я, возможно, больше никогда не увижу.
Замок щелкает, и дверь распахивается. Мне удается отползти назад на койке: конечности наконец слушаются достаточно, чтобы создать хоть какую-то дистанцию между нами. Этого совершенно недостаточно.
Альфа входит размашистым шагом, держа в руках металлический поднос. На ней потрепанный черный кожаный плащ, полами касающийся ботинок со стальными
— Так-так-так, — тянет альфа. — Если это не спящая красавица, которая выглядит такой бодрой и свеженькой.
Я сверлю её взглядом, желая прожечь дыры в её лице. И, судя по рваным шрамам, тянущимся от уголков ухмыляющихся губ до самых ушей, кто-то другой уже предпринял весьма достойную попытку это сделать. От запаха помоев на подносе мой пустой желудок скручивает еще сильнее, чем от её ужасного запаха альфы.
Жженое моторное масло.
Как вообще человек может иметь такой запах?
Но даже когда это обычная дымная сосна, влажные мечты и сандаловая херня, которой пахнет половина из них, отвращение возникает мгновенно. Это почти аллергическая реакция моего тела на запах любого альфы.
Ну, не любого.
— В чем дело? Всё еще не в настроении поболтать? — спрашивает она, и её скрипучий голос действует мне на нервы.
— Ты кто такая, блять? — выплевываю я.
Ее губы кривятся в ухмылке, от которой она становится похожа на гиену, растягивая шрамы в уголках рта.
— А я слышала, что дочь великого Артура Мейбрехта — чопорная и правильная маленькая домохозяйка.
Я фыркаю, вскидывая бровь.
— Так и есть, когда я в компании цивилизованных людей. А не криминального отребья.
К моему замешательству, она издает громкий, раскатистый смех.
— Ты правда не помнишь свою старую приятельницу Лекс, а?
Старую приятельницу?
Я обыскиваю свои затуманенные воспоминания, но ничего не нахожу. Как, черт возьми, я здесь оказалась?
Лекс цокает языком, ставя поднос на шаткий столик у двери.
— Похоже, я проиграла спор. Была уверена, что номер с «безжизненной куклой» — это притворство. — Она пожимает плечами. — Но Джейми был прав. Три дня — это в любом случае слишком долго, чтобы так притворяться.
— Три дня? — шепчу я скорее себе, чем ей. Неужели прошло так много времени? Если, конечно, она говорит правду.
— Плюс-минус, — говорит Лекс, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. — Ты то приходила в себя, то отключалась. Ну… в основном была в отключке. Заставила нас немного понервничать.
Я издаю презрительный смешок.
— Уверена, ты и твоя веселая шайка торговцев омегами просто места себе не находили от беспокойства.
— Эй, полегче, — говорит Лекс, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. Её ладони покрыты сильными шрамами, словно она хваталась за горячий утюг. Судя по запаху жженого масла, может, так оно и было. — Живой товар — это едва ли не единственное, чем Николай не торгует.
— И кто такой, черт возьми, этот Николай? — требую я, стараясь сохранять голос ровным. — Это ему меня продали те ублюдки?