Безумие

Кончаловский Дмитрий Максимович

— Нэхарашо. Падумают, что я сдрэйфыл.

— Тебе что важнее — что подумают или мирных спасти? Все, я пошел.

Направился к дому. Спиной чувствовал взгляд Надира. Кажется, дружба кончилась.

— Стасик, пошли, сеанс связи. Ставь антенну.

Спустился в подвал и передал репортаж о сегодняшнем обстреле и неудачной атаке федералов. В конце сообщил, что Надир-шах Хачилаев требует свободного коридора для выхода женщин и детей. И ни слова о прекращении варварских бомбардировок.

— Стас, давай на крышу — снимай антенну, пока

не началось.

Через десять минут обрушилось небо.

Эту ночь мы все провели в подвале. Я не мог не отдать должное искусству местных (или не местных?) инженеров. Если здесь везде такие подвалы, взять эту крепость будет очень трудно.

Можно сколько угодно долбить эти села, сровнять их с землей, но когда федералы пойдут в атаку, боевики вылезут из таких вот укрытий целыми и невредимыми и встретят их с высот плотным огнем. А потом опять залезут в норы. Так что без больших потерь тут не обойтись.

6–9 сентября 1999 года. Карамахи.

Федералы все-таки дали коридор для женщин и детей. Но Барият не пошла. Я пытался уговаривать. Приказывать. Бесполезно. Не такие уж они и покорные, эти восточные женщины. «Я буду с тобой. Или вместе уходим, или вместе остаемся». И точка.

Подвальная жизнь. Федералы не дают поднять головы. Долбят и долбят. Авиация и артиллерия. Иногда, правда, бывали перерывы. В одну из таких пауз примчался Джабраил — вручил рацию. Теперь мы могли получать дополнительную информацию.

Погода дрянная — то с утра зарядит дождь, промозгло, холодно, на улице грязь непролазная, зато авиация не работает, уже легче, по центру села артиллерия перестала работать. Можно на улицу вылезти, поработать. Только грязь достает — она повсюду: липнет на ноги, забивается в сапоги, проникает за шиворот, в уши, в нос, скрипит на зубах.

То выглянет солнце, и сразу — жара дикая. Кажется, вот сейчас все просохнет, можно будет передвигаться нормально. Но уже через десять минут — авианалет. Это уже приметой стало: если солнце, из подвала нос лучше не высовывать. Переждать, причем совсем немного, потому что минут через двадцать — снова дождь.

Однажды с Костиком доползли до передовой — окраины села. Я считал, что это неоправданный риск. Там ничего не происходит. Боев нет — только долбежка. Но надо же что-то делать.

Оказалось — не зря ползли.

Дождь лил как из ведра, все село во мраке, тяжелые свинцовые тучи, окружающие пейзажи укрыты то ли туманом, то ли висящими в воздухе мелкими каплями дождя.

Полное ощущение одиночества. Казалось, село вообще пустое — ни души. И вокруг пусто — на горных склонах, в ущельях только кусты, приземистые деревья и полевые цветы. Гуляй, если нравится гулять в такую погоду.

Но так только казалось.

Почти у самых крайних домов нас остановили. Высокий человек в турецком камуфляже, в бороде, с зеленой повязкой на лбу, у бедра автомат, в руке

рация — все как положено:

— Э, дурузя, куда сабралыс?

— Да мы так, погулять.

Он внимательно посмотрел на меня. Во взгляде читались смешанные чувства — презрения, жалости, снисходительности. Они вообще редко говорят то, что думают. Быть может, это правильно. Они просто смотрят так, что собеседнику все понятно: «Что взять с этих русских придурков, вскормленных русскими мамочками, привыкших до седых волос прятаться за женскими юбками? Они же ни фига не понимают ни в жизни, ни в войне».

Но вслух он сказал совсем другое:

— Гулат дома будэтэ, здэс гулат нелзя — сэчас Иван палэзет.

Вот, думаю, не зря мокли. Только надо бы конкретизировать собирательный образ «Ивана».

— А что за «Иван», кто тут против вас стоит?

— Э, кто стаит, нэ знаю. Знаю, кто лэжат будет.

Он явно думал, что эта фраза произвела какое-то впечатление. Но ошибся. Я равнодушно стряхнул с рукава капли дождя. Костя сосредоточенно оттирал объектив камеры от грязи.

В гляделки мы тоже играть научились. Приведя в порядок одежду, вперил в него орлиный взгляд. Взгляд означал: «Ну и долго ты, чурка нерусская, будешь вы…ться»?

Эффект превзошел все ожидания. Его лицо моментально приобрело нормальное выражение:

— Кто стаит? Да так, с мыру па нытке, пацаны зэленые и мэнты.

Со стороны окраинных домов раздалась стрельба. Костя моментально водрузил камеру на плечо и двинулся было туда. Но я удержал его за рукав:

— Отсюда снимай. Хотя постой, выключи камеру, все равно ни фига не видно. Вот если наши прорвутся, тогда интересно будет.

В тот момент мне как-то не пришло в голову, что если «наши прорвутся», то им будет совсем не интересно, кто мы такие. Просто стр е льнут, и все. Может, мы и правда ни фига не понимаем ни в жизни, ни в войне?

Над головой пробулькали пули, мы прыгнули в какой-то не то окопчик, не то просто яму — трудно было определить: воды по колено, и края неровные. Если и окоп, то давно дождем размытый.

Прыгнули — это я мягко выразился, скорее нырнули, только камера над головой, чтоб не утопить. На самом деле зря торопились, как говорят знающие люди — свою пулю не услышишь. Но это хорошо на досуге рассуждать.

Через некоторое время осторожно высовываем головы. Ничего не видно. Зато слышно хорошо. Где-то там, за домами, идет бой. Я человек не военный, но мне кажется, что это еще не штурм. Артиллерия не участвует, это точно. Только стрелковое оружие, причем пальба, похоже, с близких дистанций. Разведка боем?

Сколько это продолжалось, не засекал.

Когда все стихло, мы поползли домой.

Потом до меня дошло — на фига по улице ползать, здесь ведь ходы-переходы вдоль и поперек. Только как в них попасть? Пытал по рации Джабраила — бесполезно, он притворялся идиотом.