Без жалости
Шрифт:
– Ты начала рассказывать...
– пришел на помощь муж.
– Да... Вспомнила...
– Ирина говорила медленно и как бы устало, словно понимала, что должна договорить, но не было сил.
– Терпела я, терпела, а потом махнула рукой. А, думаю, если сейчас же не дам себе волю, так и буду терзаться и в конце концов брошу писать. И я стала в каждый роман вставлять такой эпизод - смешной, нелепый, грязный - в зависимости от настроения. И мне стало легче. Но самое интересное, что и моим редакторам - тоже.
– Странно, но я...
– хором начали Лара и Кириллов. И смущенно переглянулись.
– Ага, попались, Андрей!
– оживилась
– Неужели и вы читали мою писанину?
– Виноват, Ирина Сергеевна. Когда Ларочка доложила, что мы приглашены к вам, я, грешен, собрал все ваши книги и за вечер...
– Бедненький вы мой! Как я вам сочувствую! Я бы не смогла.
– Нет, знаете, по картинкам на обложке я предполагал, что будет намного...
– Глупее.
– Я хотел выразиться повежливее...
– Не важно!
– перебила Лара.
– Главное, что ни Андрюша, ни я не заметили в твоих романах никаких глупых или грязных историй.
– Потому что их там нет, - пояснила Ирина.
Оказывается ее редакторы - кстати, по секрету сообщила Ирина, оба мужчины, хотя и не совсем традиционной ориентации, а потому страшные женоненавистники, - так вот они оба наслаждаются ее вариантом повествования, потом Ирину торжественно приглашают в кабинет главного редактора, главный наливает всем самого лучшего шотландского виски, все пьют, торжественно вынимают из рукописи крамольную главу - и отправляют в корзину. Жест, конечно, чисто символический, настоящая правка делается незаметно, в компьютере...
– Но вам нравится ритуал, - подсказал Сенокосов.
– Вот именно. И знаете, - сказала Ирина, - один мой знакомый, писатель, прочитал все эти главы и советует собрать их вместе, слегка обработать - и получится, по его мнению, замечательный сатирический роман из жизни московского высшего света.
– Ну так зачем же дело стало?
– снисходительно улыбнулся Сенокосов. Напиши.
– Не знаю. Мои читательницы...
– Ирина задумалась, словно наличие собственных читательниц казалось ей удивительным.
– Мои читательницы, может быть, слишком просты, слишком доверчивы и наивны. Но они любят меня и верят мне. И если они прочитают книгу, где я издеваюсь надо всем, что сама же и воспевала... Хорошо ли это? И потом - правда ли это? Ведь то, что я сочиняю для собственного удовольствия, это точно такая же неправда, как мои сентиментальные истории
любви, - только с противоположным знаком. Вот разве что потом, после смерти... Нет, пожалуй, даже и тогда...
После ее слов о смерти, слишком серьезных, возникла неловкая пауза, которую нарушила Анна Львовна:
– Не слушай никого, детка. Пиши, как сердце тебе подсказывает. Народ тебя любит.
– Правильно, Анна Львовна!
– поддержала Лара.
– Я тоже так считаю, - сказал Кириллов.
– Серьезно?
– посмотрела на него Ирина.
– Что ж... Я подумаю.
– Вот и славно, - подвела итог Анна Львовна.
– Спасибо вам, детки, за внимание, не буду вас больше обременять своим присутствием. Хочется, честно говоря, отдохнуть. Помогите мне встать, Валерий.
– Давайте я вам помогу!
– вскочила Лара.
Лара и Сенокосов, с двух сторон поддерживая Анну Львовну, помогли ей встать и увели из гостиной.
Ирина взяла руку Кириллова, прижала к щеке, поцеловала.
– Спасибо тебе, родной. Ты был неотразим. Произвел огромное впечатление на мою мать. И, подозреваю, на Ларочку тоже.
– А на тебя?
– На меня не надо производить впечатление.
– Почему?
– Мы же договорились: это последнее, о чем я тебя попрошу.
– Дописала роман - и герой не нужен?
– усмехнулся Кириллов.
– Ты обещал!
– Я обещал?
– Ты клятву дал. Помнишь наше первое свидание на теплоходе? Ты стоял на коленях, а я говорила тебе: "Поклянитесь, что не будете в меня влюбляться! Клянитесь немедленно, до того, как снимете с меня последнюю тряпочку!"
Кириллов помнил. Он стоял на коленях и, когда Ирина потребовала клятвы, поднял голову. "Разве эта не последняя? Ах да... Упустил... Так в чем я должен поклясться?" - "В том, что для нас обоих это приятное легкое приключение, - сказала Ирина.
– И что оно кончится, как только я допишу свой роман".
– "Так вы меня просто используете!" - притворно возмутился Кириллов. Он по-прежнему стоял на коленях, щекой прижимаясь к ее гладкому белому бедру. "Представьте себе! Я всегда использую красивых мужчин по прямому назначению, а потом описываю в своих романах. И всегда честно об этом предупреждаю".
– Так ты и не поклялся, хитрец! Но все равно: пора прощаться, милый. Скоро ты поймешь, что я права. Уже скоро. Мне только захотелось напоследок посидеть с тобой рядом открыто, на виду у всех. Пусть даже ты будешь не со мной. И Ларочка так мечтала побывать у нас в доме! Но с ее невозможным мужем об этом и речи быть не могло. Вот я и сочинила ей нового мужа - тебя.
– Однако мне тут за столом показалось...
– начал Кириллов.
– Тебе не показалось. Ларочка, как кошка, влюблена в моего мужа. Мы с ней учились вместе и вместе влюбились в Валерия Павловича - он вел у нас политэкономию. И когда Валерий Павлович выбрал меня, Ларочка ужасно страдала, даже пробовала травиться - не всерьез, для виду, и долго носила на лице интересную бледность и говорила все о печальном. А потом взяла сдуру и выскочила за Фурманова. Мы еще смеялись, помню: Фурманов и Гофман, как гений и злодейство, вещи несовместные... Зря смеялись, оказывается. Судя по тому, что говорит о нем Ларочка, он недалекий, но добрый и порядочный человек.
– Однако Лара говорит - у него сложности с дочерью...
– Ларочка не объяснила? Так я и знала! Ляля - красивая и добрая девочка, но вот беда: ей скоро девятнадцать, а разум у нее четырехлетнего ребенка.
Кириллов достал фотографию.
– На дауна не похожа.
– Ляля - не даун. Не помню, как это называется, что-то сложное, не выговоришь. И, к сожалению, практически неизлечимо, возможно только небольшое улучшение. Фурманов считает, что у дочки дурная наследственность от матери. У Ларочки младший брат - инвалид детства. У него паралич, он не ходит и не говорит, а вдобавок еще и аутизм. И Фурманов считает, что это наследственное. Поцелуй меня.
– Что?
– Немедленно поцелуй меня, пока они не пришли!
Кириллов обнял Ирину, прижался к ее губам. Закрыл глаза. И стало темно и тихо, и уединенно, как тогда, на теплоходе, в ее каюте-люкс. И показалось, что многоэтажный дом покачивается на волнах. "А вот и мы-ы..." - донесся издали голос Лары. И дом-корабль перестал раскачиваться.
3
В три часа ночи в квартире Кириллова раздался звонок. Кириллов встал, набросил халат и недовольно спросил у двери:
– Кто там?