Без взаимности

Сэффрон Кент А.

Она не может меня бросить. Не может. Я не могу остаться один.

— Раньше я по-мудацки вел себя с тобой, но сейчас изменился. Скажи, что ты от меня ждешь, и я дам тебе это в ту же секунду. Только… не уходи.

Слова верные, я это знаю, но мой голос неправильный. Как и кипящие внутри меня эмоции. Все это плохо. И эта темнота, и это молчание, и то, что я стою в одном полотенце, и то, что умоляю свою жену остаться. И что она стоит, не шелохнувшись. И что ее взгляд — это взгляд загнанного в ловушку зверя.

Хэдли чувствует себя со мной как в ловушке.

— Я хочу, чтобы ты

отпустил меня, — шепотом говорит она.

От испуга я цепляюсь за нее еще сильней.

— Нет. Нет, я не хочу. Я буду бороться за нас. И сдержу обещание, потому что люблю тебя.

Слова звучат как обвинение. Они звучат попыткой заставить ее понять и заставить остаться.

— Мне это не нужно. И я хочу, чтобы ты меня отпустил, — снова говорит она, и на этот раз ее просьба обладает силой. Я отпускаю ее, и моя рука опускается, вялая и бесполезная.

Она уходит от меня.

Она. Уходит. От меня.

Глаза щиплет, и я тяжело сглатываю. Заметив это, Хэдли поднимает руку и кладет ее мне на щеку. Содрогнувшись, я прижимаюсь к ней щекой, словно могу удержать ее физически.

— Не хочу, чтобы тебе было больно, — переполненным эмоциями голосом говорит она.

— Тогда не уходи, — хрипло шепчу я. — Ты мне нужна.

Она печально качает головой.

— Мне просто нужно немного времени. Пожалуйста.

Ради нее я все бросил. Все, что было для меня важно. Я выполнил свою часть сделки. И важней ее в моей жизни больше ничего нет.

Так почему она не может сделать то же самое? Почему она не может меня любить?

Ее маленькую руку обхватила моя большая рука. На какое-то мгновение мне хочется продолжать сжимать, до тех пор пока я не сломаю ее тонкие пальцы. Может, хотя бы эта физическая боль расскажет ей, как я сгораю изнутри. Может, тогда она останется.

Но я отпускаю ее руку и отступаю на шаг.

— Как ты доберешься? — стиснув зубы, спрашиваю я.

Хэдли молча всматривается в мое лицо. Я не скрываю ни злость, ни боль. Надеюсь, она увидит опустошение, которое после себя оставляет. Надеюсь, она увидит его в своих кошмарах, как в своих я вижу ее равнодушие.

— Я вызвала такси. Оно уже здесь, — отвечает она.

— Подожди, я что-нибудь надену и провожу тебя.

— Это не обязательно.

Я хмуро смотрю на нее, и она замолкает. Если уж моя жена собралась уезжать, я сам ее выпровожу. Несколько минут спустя мы стоим у открытой двери такси. Хэдли кладет сумку на сиденье и садится в машину. Не глядя на нее, я захлопываю дверь и слегка шлепаю по крыше, чтобы водитель трогался. Чувствую на себе взгляд Хэдли, но так и не поднимаю голову. Я просто разворачиваюсь и иду к дому — к этому нагромождению кирпичей, которое мне хочется разобрать голыми руками.

***

Когда Хэдли ушла от меня в прошлый раз, мне понадобилось два дня, чтобы заметить ее отсутствие. Я не горжусь этим. На самом деле, мне очень стыдно, что я не сразу обратил на это внимание. Я был полностью сосредоточен на сборнике стихов, над которым работал. И не думал ни о чем другом, кроме как о дедлайне. Даже не могу вспомнить, ел ли я и вставал ли из-за стола, хотя, конечно же,

должен был.

Я практически ничего не помню из тех сорока восьми часов, пока в дверь моего кабинета не раздался стук, который резко вытащил меня из полубессознательного состояния. После этого мои воспоминания уже более четкие. Я помню, как в кабинет вошла Хэдли. Помню, как удивился, что повсюду чисто, хотя в последние часы буквально жил там. Мусор был в мусорной корзине. Бумаги аккуратно сложены на столе. Я тут же ощутил счастье и гордость, что так сильно отличался от своего отца — по крайней мере, насколько я его знал.

И я был настоящим поэтом. Опубликовал свои стихи, получил награды, был организован и аккуратен. Каждый раз, когда я смотрел на Хэдли, я вспоминал, что у меня есть семья. Это были моменты чистейшего высокомерия по отношению к себе и жалости по отношению к человеку, который потерпел неудачу во всех областях своей жизни. Это были моменты чистой ярости в его адрес.

Но от последовавших слов Хэдли мой мир дал трещину, а потом рухнул. Она попросила развод, а я молчал как идиот. Она сказала, что уезжала на два дня. Ей нужно было время на раздумья. Сказала, что наша любовь умерла, что нам лучше расстаться и что никто в этом не виноват. Просто так получилось, и все.

«Мы восторгаемся друг другом, Томас. Мы обожаем друг друга, но не любим».

И какого хрена все это означало? Конечно же, я от нее всегда был в восторге. Она же моя жена.

От этих воспоминаний меня возвращает в реальность звон связки ключей и щелчок входной двери. Пришла Сьюзен. Уже утро. Хэдли ушла несколько часов назад, но они кажутся годами.

Сьюзен кладет сумку на журнальный столик и неслышно подходит ко мне, сидящему на полу напротив Ники. Перед ним лежат игрушки, и самые любимые меняются каждую неделю. Сейчас это слон, которого я купил ему несколько дней назад.

— Он рано проснулся, — она садится рядом со мной и улыбается Ники. Он гулит и бормочет в ответ. С раскрасневшимися щеками и растрепанными волосами он выглядит маленьким хулиганом. Интересно, чувствует ли он произошедшие перемены и отсутствие мамы? Мне хочется поднять его, прижать в груди и сказать, что я люблю его несмотря ни на что. Только не оставляй меня.

— Томас? — Сьюзен кладет руку мне на плечо.

— Да, ему не спалось. Наверное, мне стоило бы положить его, чтобы он поспал… но я передумал. Хотел поиграть с ним.

— Все хорошо. Он потом немного покапризничает, но я справлюсь, — улыбается она.

Было время, когда Сьюзен знала меня лучше всех — она была и моей няней — и я думаю, ее материнское чутье по-прежнему сильное. Она вглядывается в мое лицо, и мне хочется спрятаться… или, может, сдаться и все ей рассказать, как ребенок маме в надежде, что та разрешит все проблемы. По крайней мере, матери мне представляются именно такими.

— Ты в порядке, Томас? Что происходит?

Ее забота отзывается где-то глубоко в сердце. Это успокаивает — видеть, что она беспокоится обо мне. Но ее сочувствие все равно несколько раздражает. Что еще раз доказывает, насколько сильно я все испортил.