Без взаимности

Сэффрон Кент А.

Неужели не понятно? Наверное, я свечусь румянцем как неоновая вывеска. Сглотнув, я киваю.

— Да.

Томас приближается еще на сантиметр, по-прежнему не прикасаясь ко мне — насколько это вообще возможно, — но став нереально близко.

— Если вы хотите меня поцеловать, мисс Робинсон, вам следует сделать это получше.

О боже, неужели он так меня назвал — сейчас, здесь? Мой позвоночник выгибается, а отяжелевшая грудь сосками скользит по его содрогающейся от рваного дыхания груди.

— К-как? — на контрасте с собственными смелыми

действиями, простодушно интересуюсь я. Его суровый профессорский тон заводит, делает меня дикой и не способной контролировать себя.

Целую секунду Томас молчит и просто смотрит. И я боюсь, что он пойдет на попятный и откажется от того, что мы собирались сделать (чем бы оно ни было и каким безумным ни казалось), но потом я чувствую аромат алкоголя, когда, подавшись вперед, он рычит:

— Вот так.

Накрутив мои волосы себе на руку, Томас сминает мои губы своими. Втягивает их в рот, и все, что мне остается делать, — это не мешать. Положив руки ему на плечи, я ощущаю горячие мускулы под мягкой тканью его футболки. Вздымающаяся грудная клетка Томаса скользит по моей груди, словно волна. Я хочу утонуть в ней. Испытываю жажду ощутить на своей коже каждую каплю его пота и похоти. Я тяну его на себя, чтобы он придавил меня своим массивным телом, но Томас не поддается.

Он стоит не двигаясь и не отпускает мои губы. Внутрь ныряет его язык и скользит по кромке моего рта, по зубам и языку — в попытке познать мой вкус: глубинный, настоящий. И, издав низкий стон, Томас многократно усиливает хватку в моих волосах.

Мне больно, но все же не до такой степени, чтобы возбуждение исчезло. Я прекращаю попытки привлечь его к себе и сама тянусь к нему. Поднимаю ногу и кладу Томасу на бедро. Скользнув руками выше, сцепляю их на шее. Забыв про стыд, я ползу по нему вверх, словно ядовитый плющ.

Прижимаясь к нему всем телом, целую его, отвечая, как умею. Вливая в него всю свою душу. И на эти несколько мгновений становясь целительным бальзамом для его ран.

Но долго это не продолжается. Потому что верх берут мои желания и эгоизм. Между ног становится влажно, от чего начинаю забывать, что я здесь, чтобы отдавать, а не брать.

Качнув бедрами, я ищу возможность потереться о его твердое тело. И да, я чувствую, что искала — прижатый к моему животу член. Он огромный. И твердый. И обжигающе горячий. Он трепещет жизнью, и когда я потираюсь об него, ощущаю пульсацию. Из груди Томаса вырывается мучительный стон.

Он прерывает поцелуй, и даже моя душа скорбит о потере. Захлебываясь воздухом, мы молча смотрим друг на друга. Я все еще цепляюсь за него, а его член все еще зажат между нашими возбужденными телами. Поднимаю ногу чуть выше, и он интенсивной пульсацией откликается на это еле заметное движение.

— А ну, не двигайся, — говорит мне Томас и сильнее тянет за волосы.

— Хорошо, — я тяжело сглатываю. — Прости.

Мои слова вызывают у него страдальческую усмешку.

— За что?

— Что заставила тебя поцеловать меня.

В ответ на это он стискивает

челюсть — движение, уже ставшее легендарным. Мышца дергается, будто еще одно бьющееся сердце. Или бомба с часовым механизмом.

— Но ты именно это и сделала, так ведь?

Не в состоянии говорить, я просто киваю.

В ответ Томас протискивает бедро между моих ног и слегка надавливает. Это похоже на разряд тока, помноженный на удар молнии, и меня практически охватывает пламя.

— Чт-что… — я пытаюсь произнести хотя бы слово, но Томас усиливает давление, от чего из меня вырывается стон.

— Почему? — отмечая для себя мою очевидную реакцию, шепотом спрашивает он. — Почему ты заставила меня это сделать, Лейла?

— Потому что я…

Томас повторяет свои движения, превратив меня в стонущее и бессловесное нечто. Что он творит?

— Потому что ты — что?

— Потому что это очень похоже на меня. Я плохая, эгоистичная и… — слова превращаются в еще один стон, в котором возбуждение сливается со стыдом. — И беру что хочу, поскольку не могу себя контролировать. Да и не испытываю желания.

— И ты хочешь меня, верно? — когда я ничего не отвечаю, Томас дергает меня за волосы. — Ты хочешь меня, Лейла.

Он не спрашивает, но я все равно киваю. Да, я хочу его. Хотела с тех пор, как впервые увидела. И с каждым днем хочу все больше и больше. Потому что он такой, как я: безответно влюбленный. И мне хочется помочь ему хоть как-нибудь.

Глаза Томаса сияют удовлетворением и победой. Ему нравится мое отчаянное желание, и в ответ я хочу его еще сильней.

Мы наломали дров, мы в полной заднице, — говорит мое сердце-всезнайка. Я согласна.

— Я могу делать с тобой что захочу, и ты мне позволишь. Это так, Лейла? — словно смакуя собственные слова, Томас облизывает губы. — Могу сказать тебе подпрыгнуть, а ты лишь уточнишь, насколько высоко. Могу потребовать, чтобы разделась, и ты подчинишься с такой скоростью, будто вся твоя одежда горит.

— Да, — со стоном отвечаю я.

В награду Томас ритмично прижимается мускулистым бедром между моих ног, и мое лоно пульсирует. Одурманенный похотью мозг приказывает мне придвинуться, встретить его движение своим, и я слушаюсь. Скольжу вверх и вниз по этой сводящей с ума ноге и провожу ногтями по коже его головы, когда удовольствие нарастает.

Животом ощущаю яростную пульсацию его члена. Обожаю ее. Обожаю и тот факт, что, отбросив все свои запреты, я опустилась до подобного: стала опьяненной вожделением марионеткой. Обожаю, что Томас так этим доволен. Он больше не печален и не уязвим.

Да, обожаю все это разом.

Его боль станет моей, и это заставит меня кончить, потираясь об его ногу. Я смотрю на Томаса затуманенным взглядом. Рассматриваю высокомерные высокие скулы и горящий на них румянец. Смотрю на расширенные зрачки и приоткрытые влажные губы. И двигаюсь на его бедре. Вверх и вниз. Вверх и вниз.