Без Веры
Шрифт:
– Дык давай, что ли.
На секунду она замерла пораженная тем, что все оказалось так просто. Никаких вопросов, никаких колебаний. Просто «дык давай, что ли», и все. Крис ожидала чего угодно, но не такой беспроблемности. Ее даже насторожило то, что Баранову так не терпится заполучить Костино письмо. Но с другой стороны, что было делать. Не вставать же в позу после того, о чем молола сейчас языком на протяжении часа! Не упираться же, словно ослице: «Нет, я не дам. Я передумала. И, вообще, ухожу. Забудьте о том, что сейчас Вам рассказала!»
– Вот. – Кристина положила на стол записку. – А как Вы ее передадите? Что сказать Константину?
–
Кристина отрицательно покачала головой и встала из-за стола.
– Я лучше пойду. А все-таки, что передать Константину? – еще раз спросила она.
– Привет передай, – на ходу бросил Баранов, бросившись отпирать входную дверь. – И дня через два подходи. Може, ответ уже будет. Не мне ж тебя искать. Дорогу найдешь?
– Найду. До свидания, – попрощалась Кристина и, крепко держась за перила, принялась в темноте осторожно спускаться по обледенелым ступенькам.
«А ведь я так и не заплатила ему аванс, – мелькнула мысль у нее в голове, когда она уже вышла на улицу. – Но он же не спрашивал? Так зачем первой доставать из кармана деньги? Если Савва решит передать это письмо мусорам, то все равно это сделает, дам я ему сейчас пятихатку или не дам. Точно так же, как если он серьезно намерен помочь Константину, то поможет и безвозмездно. Хотя, нет, не безвозмездно. Ведь и в одной, и в другой записке Костя пишет, что за работу почтальону будет уплачено. „Миллионером не станешь, но повысить жизненный уровень тебе это поможет“, – улыбнулась Кристина, вспомнив фразу из записочки Савве. – Только бы этот ковбой с кривыми ногами не струсил в последний момент. И не оказался бы ментовским агентом. Все-таки очень уж подозрительно быстро он согласился ввязаться в это рисковое дело. Не задавал вопросов. Не торговался. Стремно все это! Но дело сделано, записка передана, и дать задний ход уже невозможно. Остается лишь ждать. Уже дня через три все прояснится».
– И вообще, если всего бояться, то не стоит и жить, – пробормотала Крис старую присказку, с которой раньше обычно ловила иглой капилляр. И в кромешной темноте, уже опустившейся на поселок, принялась пробираться по узкой тропинке, проложенной в глубоком сугробе. Главной заботой сейчас для нее было не сбиться с пути. Кто будет помогать Костоправу, если она заблудится и замерзнет?
Ответ от Араба я получил на четвертый день.
Довольная тем, что успешно справилась с первым заданием, Крис, только зайдя в гараж и прикрыв за собой поплотнее створку ворот, сразу вытащила из голенища пима и гордо вручила мне лист бумаги, емко заполненный убористым почерком. Я жадно выхватил у нее из руки долгожданную весточку из внешнего мира и, ничего не замечая вокруг, начал внимательно, смакуя каждое слово, читать.
Было заметно, что положенец пытался писать лаконично, но порой, не в силах уже сдержать себя, выплескивал эмоции на бумагу.
«О таком никому из братвы и слышать не доводилось! Всем известно, что мусора – беспредельщики, но чтобы так! В общем, Костоправ, если с тобой случится что-то худое, куму звездец. Я отвечаю. А пока что держись. Помощь идет! Братва в Питере будет знать о тебе через неделю. А дальше все вместе помаракуем, что с тобой делать. Ты не менжуйся, безвыходных ситуаций не бывает».
Про Ханоева Араб сообщил, что тот доживает в обычном бараке последние
Еще положенец заверил меня, что канал моей связи с зоной надежен. Он готов был ответить за все этапы эстафеты, по которой передавались наши послания, исключая разве что только «два ближайших» ко мне. Я понял, что Костя Араб имел в виду Кристину и Савву, которых лично не знал и за которых, естественно, не мог поручиться.
Зато их знал я. И если вначале у меня и были какие-то сомнения, при этом очень даже существенные, то сейчас они почти сошли на «нет». И дышать сразу стало легче.
– Ты это читала? – прошептал я, помахав у Крис перед носом малявой.
– Не-а, – сказала она, но я ей не поверил. Мне еще не доводилось встречать в жизни бабу, которая бы сумела перебороть любопытство и удержаться, чтобы не заглянуть хоть краем глаза в незапечатанное письмо.
«Ты паришь, малышка, и я не верю тебе ни на грош!» – усмехнулся я про себя, но вида не подал и вслух – вернее, шепотом – произнес:
– А чего же ты? На, прочитай. У меня от тебя нет никаких секретов.
Я всучил Кристине записку и, с трудом сдерживая улыбку, минут пять наблюдал за тем, как она безуспешно пытается изобразить интерес, упершись взглядом в мятый листочек бумаги. Только слепой не заметил бы по неестественному выражению у нее на мордашке, что эта красавица знает письмо наизусть. Ну и ладно. Бог ей судья. Пусть читает, сколько ей влезет. Главное, чтобы ни о чем не докладывала дяде.
У меня весь вечер было отличное настроение. Я непрерывно шутил, нес всякую околесицу, рассчитанную на уши подслушивающего нас сейчас Анатолия Андреевича. Кристина охотно подыгрывала мне, постоянно указывая глазами на обогреватель, и порой ее недетские шалости переходили всякие границы дозволенного. Тогда я испуганно округлял глаза, представляя себе, как кум однажды не выдержит и ворвется в гараж в самый разгар вакханалии, устроенной нами. И запретит племяннице походы ко мне. Впрочем, хрен он чего ей запретит! Кому угодно, но не Кристине! На нее как сядешь, так и слезешь.
Потом мы долго занимались любовью, и я вновь довел Крис чуть ли не до эпилептического припадка. Она орала во весь голос, беспокоя соседей и дядюшку; она разодрала ногтями мне спину; она была готова кинуться на кирпичную стену. И проломить ее к дьяволу!
Нам было здорово! Нам было по кайфу!
Нам было б совсем не так, если бы было известно в этот момент…
Но тогда мы еще не знали о том, что уже полчаса, как Анжелы – Кристининой мамы, родной сестры кума, моей бывшей любовницы – нет в живых.