Без Веры
Шрифт:
– Он уже раз пытался быть близким, – напомнила Крис. – Чересчур близким! И слишком охотно стремился ответить взаимностью! Правда, не знаю, на что. Кажется, я не раздавала ему никаких авансов.
– Кристина, девочка, – торопливо заворковала Анжела. Возвращение к этой теме было ей неприятно. Бросалось в глаза, как она спешит поскорее свернуть ее, перевести разговор в другое, свободное от подводных камней русло. Упирается, не давая дочке открыть ей глаза на то, что и на этот раз в выборе кавалера случилась ошибочка, и «замечательный, просто удивительный человек», какого не встретишь в больших городах, оказался не более чем
В этот момент Крис рассмеялась. Дальше слушать ослепшую от любви мамашу ей было тошно. И некогда.
– Хватит. Довольно об этом. Проехали, – сказала она. – Дай лучше денег.
– Зачем тебе деньги? Как много?
– Пятьсот… ладно, четыреста.
– Да ты чего! – удивленно вскинула брови Анжела. – Да ты понимаешь.
– Я очень бы не хотела рассказывать дяде, – не дала ей продолжить фразу Кристина, – как жадно твой замечательный Игорь лапал меня за задницу. И как при этом потел и пускал обильные слюни. Так ты мне дашь денег?
Анжелика растерянно шмыгнула носом и покачала головой. Уж чего-чего, но того, что дочка однажды опустится до мелкого шантажа, она не ожидала.
– Ты с ума сошла, – тихо пробормотала она. И снова спросила, доставая из трюмо кошелек. – Так зачем тебе деньги? Так много?
«Для кого много, а для кого тьфу!» – подумала Крис и поспешила успокоить мамашу.
– Не волнуйся. Не на наркотики. И не на пиво. Обнюхай всю меня вечером, если не веришь.
– Я вечером буду у Игоря, – пробормотала Анжела, покорно протягивая дочке четыре сторублевые бумажки. – И, наверное, останусь у него ночевать. Но я позвоню, проверю. Чтобы в десять была дома.
– Буду раньше. Не беспокойся. – Кристина сунула деньги во внутренний кармашек дубленки. – Привет ветеринару. Пусть поправляется. – И поспешила на улицу. Искать невзрачного сорокалетнего мужичка с редким именем Савва.
Прожив в Ижме почти девять месяцев, она так и не сошлась ни с кем из аборигенов. «Здравствуйте» – «до свидания» с соседями и некоторыми из местных тинейджеров – этим и ограничивались ее сношения с внешним миром. Лишь однажды ранней осенью Крис, разругавшись с мамашей и дядюшкой, свалила из дома и парочку дней оттягивалась в каком-то бомжатнике в компании нескольких синяков, хлеща разбавленный денатурат и занюхивая его клеем «Момент». Синяки были способны только на то, чтобы бухать или, зарывшись в ворох загаженного тряпья, валяться в отрубе на грязном полу. Ни один из них не попытался проявить к симпатичной чужачке сексуальный интерес. И слава Богу. Если бы кто-нибудь из забулдыг тогда к ней прикоснулся, ее бы, наверное, стошнило.
Когда на третий день Кристину нашел в этом гадюшнике дядюшка, она безропотно позволила увести себя домой и после этого боялась и думать о том, чтобы пытаться наладить с аборигенами какие-то отношения. Хотя местные нетрезвые жиголо – не настолько синие, как те, чье бомжовское гостеприимство Крис довелось испытать, но тоже не сахар – до сих пор регулярно курсировали в районе дядюшкиного дома. Свистели, как тати. Набравшись смелости, скреблись в ворота. И, без труда разузнав телефонный номер, иногда беспокоили дядю или мамашу звонками: «А можно
Нельзя! Она так ни разу и не подошла к телефону. А за ворота выходила только в сопровождении мамы. До магазина и обратно. И то, очень редко. В основном Крис проводила все время у себя в комнате перед экраном телевизора, который ей перетащил от себя дядя, или с книжкой в руках, что тот же заботливый дядюшка регулярно доставлял из поселковой библиотеки или из какого-то таинственного фонда УИНа. Вела жизнь полной затворницы.
Словно чего-то стремалась. От кого-то гасилась. И это было, наверное, на самом деле, именно так. Боялась того, что не выдержит жестоких кумаров и однажды сорвется, снова пустится во все тяжкие. Пряталась за ширмой южноамериканских телесериалов и между страницами потрепанных книг прежде всего от себя, проблемной и непредсказуемой, всегда способной в любой момент вдруг выкинуть нечто такое, чему потом поражалась сама: «И как я могла! И черт меня дернул! Вот дура! Что натворила!» Но тогда обычно был поздняк плакаться по потерянному.
Так же, как и сейчас было поздно развернуть назад все, что по ее воле произошло с Костоправом. Зато можно было попробовать что-нибудь сделать. И для начала обеспечить доставку Костиного письма смотрящему зоны…
– Здравствуйте. – Крис догнала двух степенных местных матрон с яркой коляской, неспешно направлявшихся по очищенной от снега улице к магазину. – Мне надо найти одного человека. Он местный. Летом работал на сплаве. Плотовщиком. Его зовут Савва. Вы не подскажете?
– Савва? – Бабы переглянулись, и та, что катила коляску, состроила печальную рожу. – Дык помер он, Савва-то. От этого… блин, от цирроза. В Ухте, у свояченицы. Туды помирать и поехал. Там и похоронили.
«Засада, мать твою! Что ж теперь делать?» – разочарованно вздохнула Крис.
Но в этот момент другая бабенка вернула ей утраченную надежду.
– Дык то Рубашкин! – Она даже замерла, пораженная вдруг посетившей ее мозговую извилину мыслью. В круглой башке местной красавицы, которая с успехом могла бы позировать живописцу Кустодиеву, в мгновение ока выстроилась логическая цепочка. – Он летось помер. А в Ухту съехал еще по весне. Так? – посмотрела она на подругу.
– Так, – согласилась та.
– Кря-а-ак! – подпело из коляски мамаше ее ненаглядное чадо.
По губам Кристины скользнула улыбка.
– А раз так, как же мог он работать на сплаве? Мертвай-та! – развеселилась матрона (та, что без коляски). – Не-е-е! То не он. Ты, наверное, ищешь Митроху? – смерила она дружелюбным взглядом юную девочку в нарядной дубленке, украшенной национальным ненецким орнаментом. – Того, что с Болота?
– Не знаю, – растерянно пожала плечами Кристина. – Наверное. Только он не Митроха, а Савва.
– Савва, конечно. Баранов. Митроха – его погоняло, – совершенно непринужденно ввернула словечко из блатного жаргона жительница этих вытоптанных зековскими кирзачами мест. – Мы просто как-то привыкли: Митроха, да и Митроха. А то, что он Савва, и позабыли. Невысокий такой? И ноги колесами?
– Ага, – обрадованно кивнула Кристина. Именно эти приметы и дал ей Костоправ: маленький и кривоногий мужик лет сорока. И что же за ласты у этого Саввы, если всем сразу бросается в глаза их кривизна? Интересно бы посмотреть. Впрочем, похоже, что скоро у нее будет такая возможность. – Баранову этому лет сорок, ведь так?