Без семьи (др. перевод)

Мало Гектор

– В этих деревянных башмаках тебе трудно идти, – заметил наконец он. – В ближайшем городе, в Усселе, я куплю тебе кожаные.

Эти слова ободрили меня.

Мне уже давно страстно хотелось иметь кожаные башмаки. По воскресеньям сын мэра и сын трактирщика, входя в церковь, неслышно ступали по каменным плитам, тогда как мы, крестьяне, в нашей деревянной обуви, поднимали страшный стук и грохот.

– А далеко до Усселя? – спросил я.

– Вот слова, которые сказаны от чистого сердца! – воскликнул, смеясь, Витали. – Так тебе очень хочется иметь

кожаные башмаки, Реми? Хорошо, они будут у тебя, да еще подбитые гвоздями. Кроме того, я куплю тебе бархатные панталоны, куртку и шляпу. Надеюсь, ты теперь перестанешь плакать и весело пройдешь шесть миль, которые остались до города.

Кожаные, подбитые гвоздями башмаки! Я был в восторге. И простые кожаные башмаки казались мне чем-то недостижимым, а о подбитых гвоздями я даже никогда не мечтал! Да, мой хозяин добрый человек. Разве злой заметил бы, что мне трудно идти в деревянной обуви?

Подбитые гвоздями башмаки! Бархатные панталоны! Куртка! Шляпа! Ах, если бы матушка Барберен увидела меня таким франтом, как бы она обрадовалась, как бы гордилась мной! Жаль, что до города еще так далеко.

Однако несмотря на великолепный костюм, который я должен был получить, пройдя шесть миль, я едва мог передвигать ноги.

К счастью, погода пришла мне на помощь. Небо, сначала голубое, заволоклось тучами, и пошел дождь. Витали было хорошо под бараньей шкурой, Проказник тоже спрятался под нее, но мне и собакам нечем было прикрыться. Они могли, по крайней мере, хоть встряхиваться, а я должен был идти в мокрой и холодной одежде, прилипавшей к телу.

– Ты легко простужаешься? – спросил Витали.

– Не знаю. Я не помню, чтобы когда-нибудь простужался.

– Вот это хорошо, но я все-таки не хочу, чтобы ты мок под дождем. Мы сегодня не пойдем дальше и переночуем вон в той деревне.

Но постоялого двора в деревне не было, а из крестьян никто не хотел пускать к себе какого-то странно одетого старика с мальчиком и тремя грязными собаками. Нам везде отказывали и захлопывали перед нами двери.

Неужели нам придется идти дальше? Ведь до Усселя осталось еще четыре мили. Наступала ночь, дождь лил, ноги у меня совсем окоченели.

Наконец один крестьянин, подобрее других, позволил нам переночевать в сарае, но с условием не зажигать огня.

– Отдайте мне ваши спички, – сказал он Витали, – я верну их вам завтра, когда вы будете уходить.

Слава Богу! Теперь у нас была хоть крыша над головой.

Витали был человек запасливый, никогда не пускавшийся в дорогу без провизии. В солдатском ранце, который он нес за спиной, нашелся большой кусок хлеба. Он разрезал его на четыре части.

Тут я в первый раз увидел, в каком строгом повиновении держит он свою труппу.

Пока мы ходили от двери к двери, прося, чтобы нас пустили ночевать, Зербино забежал в один дом и быстро выскочил оттуда с коркой хлеба в зубах. Увидев это, Витали сказал:

– Поговорим вечером, Зербино!

Я совсем было забыл про это, но, когда Витали начал резать хлеб, я заметил,

что Зербино приуныл.

– Пусть вор идет в угол, – строго сказал Витали, – он будет спать без ужина.

И Зербино отправился ползком в угол, на который указал ему хозяин. Он зарылся с головой в наваленный в сарае папоротник, и мы его больше не видели. Только изредка доносилось до нас его жалобное повизгивание.

Наказав Зербино, Витали дал мне кусок хлеба, взял другой себе и, ужиная, стал кормить Капи, Дольче и Проказника, давая им равные кусочки хлеба.

Мы с матушкой Барберен жили в последнее время далеко не роскошно, но все-таки перемена показалась мне ужасной. Как вкусен казался мне горячий суп, даже и без масла, который подавался у нас на ужин! А как тепло было около очага и в моей постельке, когда я закутывался в одеяло до самого подбородка!

Ничего этого теперь не было. Приходилось радоваться и тому, что есть хотя бы папоротники вместо постели.

Я страшно устал, ноги у меня болели, и я дрожал в своей мокрой одежде. Была уж ночь, а я и не думал спать.

– У тебя стучат зубы, – сказал Витали. – Тебе холодно?

– Да, немного.

Он открыл ранец.

– Вот тебе сухая рубашка и жилет, – сказал он. – Разденься, завернись в них, а потом заройся в папоротник. Тогда ты быстро согреешься и заснешь.

Однако я согрелся не так быстро, как думал Витали. Долго ворочался я с боку на бок и был слишком измучен и несчастлив, чтобы быстро заснуть.

Неужели то же самое будет каждый день? Неужели мне придется все время ходить и мокнуть под дождем, спать в сараях, и рядом не будет никого, кто бы пожалел и приласкал меня? Ведь матушки Барберен нет и я никогда не увижу ее! Когда я думал об этом, слезы лились у меня из глаз.

Вдруг я почувствовал чье-то теплое дыхание и, протянув руку, дотронулся до мягкой шерсти. Это был Капп. Он тихонько подошел ко мне, осторожно ступая по папоротнику, лег рядом со мной и лизнул мне руку.

Тронутый этой лаской, я обнял и поцеловал его. Он слегка взвизгнул и, сунув свою лапу в мою руку, придвинулся ко мне еще ближе. А я забыл и свое горе, и свою усталость. Теперь я уже не был одинок: у меня был друг.

Глава VI

Первое представление

Следующим утром мы снова пустились в путь. Дождь перестал, небо было голубое и, благодаря ветру, грязь высохла. Птицы весело распевали, а собаки прыгали около нас. Временами Капи подбегал ко мне, поднимался на задние лапы и лаял. А я понимал, что это значит. «Ободрись, не унывай!» – говорил он мне.

Капи был необыкновенно умен, и я с первого же дня подружился с ним и стал понимать его, хоть он и не умел говорить.

Так как я жил все время в деревне, мне было очень интересно посмотреть на город. Но Уссель со своими старинными домами и башнями совсем мне не понравился. Да мне, впрочем, было не до него. Я все время думал о чудесной лавке, где продаются башмаки.