Без семьи (др. перевод)
Шрифт:
Маттиа начал было отказываться от белья, но я уговорил его.
С тех пор, как я надел свою меховую куртку и повесил на плечо арфу, мне казались неподходящими мои длинные панталоны. Артист должен ходить в коротких панталонах и чулках, перевитых крест-накрест цветными тесемками. Длинные панталоны хороши для садовника, но не для артиста.
Решив обрезать их, я вынул ножницы Этьеннеты.
– Я обрежу себе панталоны, – сказал я, – а ты, Маттиа, поиграй в это время на скрипке. Я хочу послушать, как ты играешь.
– С
Сначала я был больше занят своими панталонами, чем игрой Маттиа. Но через несколько минут я отложил ножницы и стал внимательно слушать. Маттиа играл почти так же хорошо, как Витали.
– Кто выучил тебя играть на скрипке? – спросил я, похвалив его игру.
– Никто. Я играю то, что слышу.
– Так я поучу тебя потом.
– Ты, должно быть, знаешь все, Реми?
– Да ведь я же хозяин труппы.
Мне тоже захотелось похвалиться своей игрой и показать Маттиа, что и я музыкант.
Я взял арфу и, чтобы сильнее поразить его, запел свою неаполитанскую песенку.
Когда я закончил, Маттиа, как это всегда водится между артистами, тоже похвалил меня.
Но нельзя же нам было только сидеть и расхваливать друг друга; нужно было подумать о том, чтобы заработать денег на ужин и на ночлег.
Я завязал мешок, и Маттиа понес его.
Мы решили остановиться в первой же деревне и дать представление «труппы Реми».
– Выучи меня твоей песенке, – сказал Маттиа. – Мы будем петь ее вместе и, мне кажется, я сумею сыграть ее на скрипке. Это будет хорошо.
– Конечно, очень хорошо, и если наша публика будет не совсем бесчувственна, то наверняка раскошелится.
К счастью, нам не пришлось жаловаться на бесчувствие публики. Войдя в деревню, мы увидели, что в одном доме ворота отворены, и подошли к ним. Во дворе было множество расфранченных людей. У мужчин в петлицах, а у женщин на груди были приколоты букеты цветов. Нетрудно было догадаться, что тут празднуют свадьбу.
Мне пришло в голову, что, может быть, новобрачные и гости будут не прочь потанцевать под музыку, и я вошел на двор в сопровождении Маттиа и Капи.
Сняв шляпу и стараясь поклониться так же величественно, как кланялся Витали, я обратился с этим вопросом к толстому парню, который первым попался мне навстречу.
Багровое лицо его было очень кротко и добродушно, высокие тугие воротнички доходили ему до ушей.
Не ответив нам ничего, он засунул два пальца в рот и свистнул так пронзительно, что Капи испугался.
– Эй! – крикнул он, когда шум затих, и все оглянулись. – Вот музыканты! Не поплясать ли нам?
– Да, да! – закричали все.
– Приглашайте дам! Музыканты, кадриль!
Желающие танцевать пары быстро заняли середину двора, а бедные, спокойно щипавшие траву гуси в ужасе бросились бежать.
– Умеешь ты играть кадриль? – тихонько и далеко не уверенно спросил я у Маттиа.
– Умею.
И он
Из сарая вытащили телегу, положили на нее доски, и мы взобрались на эту эстраду.
Несмотря на то, что я и Маттиа никогда не играли вместе, дело пошло у нас довольно хорошо. Впрочем, и играли мы для простой и невзыскательной публики.
– А умеет кто-нибудь из вас играть на трубе? – спросил какой-то рыжий толстяк.
– Да, я умею, – ответил Маттиа, – но у меня нет трубы.
– Я сейчас принесу. Положим, и скрипка ничего себе, да только уж больно писклява.
Скоро принесли трубу, и мы снова принялись играть кадрили, польки и вальсы.
Так играли мы до позднего вечера, а танцующие все не уставали и не давали нам отдохнуть. Я еще кое-как выносил это, но слабый Маттиа побледнел и едва держался на ногах. Однако он все-таки продолжал изо всех сил дуть в трубу. К счастью, новобрачная заметила его бледность и сказала:
– Довольно! Вон тот маленький мальчик совсем измучился. Теперь вынимайте кошельки: нужно заплатить музыкантам.
– Если угодно, наш кассир соберет деньги! – сказал я и бросил Капи свою шляпу.
Он подхватил ее и стал обходить публику. Когда ему клали деньги, он так мило раскланивался, что все со смехом хлопали в ладоши. И ему давали, не скупясь; я шел за ним и видел, как падали в шляпу серебряные монеты. А новобрачные положили целых пять франков.
Какое счастье! Но это было еще не все. Нас накормили ужином и позволили лечь спать на сеновале. На другой день, когда мы уходили из этого гостеприимного дома, у нас был капитал в двадцать восемь франков.
– Мы собрали столько денег благодаря тебе, Маттиа, – сказал я, – один я не смог бы заменить целый оркестр.
С двадцатью восемью франками в кармане мы считали себя богачами, и когда пришли в небольшой городок, я решил сделать кое-какие необходимые покупки. У торговца старым железом и медью я купил за три франка трубу; она, конечно, была старая и некрасивая, но играть на ней было можно, и этого было вполне достаточно. Потом я купил красных тесемок, которыми хотел обвязать крест-накрест наши чулки, и старый солдатский ранец для Маттиа, чтобы нам можно было разделить наше имущество пополам: гораздо удобнее носить все время понемногу, чем таскать поочередно тяжелый мешок.
В этом городке мы тоже дали представление и, когда уходили из него, у нас было уже целых тридцать франков. А с Маттиа мы так подружились, как будто были родными братьями.
– Как я рад, что попал в труппу, хозяин которой никогда не дерется, – смеясь говорил Маттиа.
– Значит, ты доволен?
– Еще бы! Первый раз в жизни я не мечтаю попасть в больницу!
Мы пошли дальше по дороге в Шаванон, давали представления в городах и деревнях, понемногу собирали деньги и откладывали их.