Без пощады
Шрифт:
Уютная пассажирская посудина, предназначенная для летнего отдыха культурных, зажиточных сталеваров и путешествующих в поисках смысла жизни сорокалетних мелкооптовых торговцев запчастями, была на три четверти выпотрошена клонами. Пассажирские каюты, кинозал, бассейн, сауны, массажные кабинеты, просторные столовые, смотровая площадка-планетарий и все соответствующие легкие конструкции – вырезаны и выброшены. Корпус и герметичные переборки – напротив – усилены и обшиты пористым пластиком-пирофагом.
Освободившиеся
Я надеялся, что меня встретят чуть ли не овацией.
В самом деле, мои товарищи небось меня уже похоронили. А тут вхожу я, весь такой расфуфыренный, улыбаюсь, говорю: «Да-да, друзья, это именно я и именно с того света… Прямиком с берегов Стикса!»
Будет мне урок на будущее: экспромты должны быть экспромтами.
Когда я вошел в казарму, выяснилось, что большинство офицеров попросту… спят.
В дальнем углу сидели несколько итальянцев и что-то шепотом обсуждали. Недостаток громкости они восполняли ожесточенной жестикуляцией. Со стороны казалось, что смотришь архивную кинокомедию с выключенным звуком.
В мою сторону они даже не посмотрели.
Я нашел свободную кровать.
Огляделся. Офицер, дрыхнущий по соседству, оказался Меркуловым.
«Значит, не сбежал все-таки… Хватило ума… Ну и слава богу».
Я осторожно сел на край облюбованной кровати.
После многочисленных медицинских процедур, изматывающих бесед с Хвови и сногсшибательных новостей от Тылтыня я чувствовал себя опустошенным. И все-таки не ложиться же спать, если я только четыре часа как проснулся?
Чтобы скоротать время, я открыл «Гвардейскую памятку».
Сильная вещь.
«Там, где наступает гвардия – враг не устоит.
Там, где обороняется гвардия – враг не пройдет.
Что такое гвардейский подвиг? Это значит убить врага и остаться в живых самому. А если умереть, то дорого отдать свою жизнь.
Если гвардеец умирает, он оружие из рук не выпускает. Оно у него и мертвого на врага направлено.
Тот не настоящий гвардеец, кто не убил ни одного оккупанта».
– Тот не настоящий гвардеец, кто не убил ни одного оккупанта… – прошептал я.
Я вспомнил атаку на «Атур-Гушнасп».
Убил ли я хоть одного оккупанта? Мой «Дюрандаль» атаковал авианосец вместе с тремя другими машинами. Мы выпустили ракеты… Тогда же пуски «Мурен» были осуществлены и «Дюрандалями» соседней эскадрильи…
Спонсон зенитной батареи наши ракеты вырвали из борта с мясом, как и подобает настоящим муренам. Но был ли там, на батарее, хоть один живой клон, «оккупант»?
Может быть и так, и этак, зенитные батареи разные бывают. Единая концепция по сей
Э, Пушкин, а ты лукавишь! При чем здесь «Атур-Гушнасп»? Вспомни «Яузу»!
Не хочешь вспоминать?
Когда тебя подобрала Риши при помощи ремонтного бота, тебя поместили к балеринам, верно? И приставили охрану из двух клонов – в смысле, настоящих клонов, самого что ни на есть демоплебейского происхождения.
А дальше помнишь?
Не очень ты и хочешь помнить дальше. Потому что чем дальше, тем ближе к финальному разговору с Риши, к появлению Иссы, к торпеде ВТ-500…
Ну и все-таки. Когда штурмовая рота осназа под началом майора Свасьяна ворвалась на «Яузу» и отключила силовой эмулятор, ты дрался с охранником.
Ты дал клону в морду. Отобрал автомат.
Выстрелил.
Поздравляю, гвардии лейтенант! Ты убил оккупанта. Носи свой гвардейский значок спокойно, он твой по праву.
– Слышь, Пушкин, а я на тебя обиделся.
Господи, только этого не хватало!
Меркулов проснулся, но это прошло мимо меня, погруженного в невеселые фронтовые воспоминания.
Капитан-лейтенант лежал на спине. Физиономию его я никак не назвал бы обиженной. Разве станет обижаться мальчишка, который пробрался на свалку старой техники, хватался за рычаги отслуживших свое комбайнов, открутил на память пару блестящих загогулин?
Не-ет, в глазах Меркулова плясали шальные огоньки, а пальцы скрещенных на груди рук отбивали по бицепсам победный марш.
Ни малейшего желания общаться с заводным каплеем у меня не было.
– С добрым утром, – сказал я с затаенной досадой. – И почему же вы обиделись?
– За нетоварищеское поведение. Ударился, понимаешь, в бега, а друга не взял!
Меркулов и не думал понижать голос. Близость сотни спящих офицеров его не смущала.
Итальянцы, жестикулировавшие в углу, прервали беседу и с испугом посмотрели на нас.
Я перешел на громкий театральный шепот.
– Мы сейчас всех перебудим.
– Ты, Пушкин, от темы не увиливай… Ладно, погоди секунду. Сейчас я оденусь, выйдем, поговорим.
– Может, потом?
– Никакого потом не будет! Скоро взлетим и начнется: Х-переход, орбитальный маневр, Большой Муром. На Муроме перекинут нас в другой транспорт, а там уже «контра» с распростертыми объятиями. Где были? Что делали? Как вели себя в плену? Замотают нас, Пушкин, до полного оюения. Какие там разговоры!