Без покаяния
Шрифт:
Сказать, что в шнифт вытащил — опять кража, четвертая по счету. Да и не в этом дело, спросят же: где? Из какой квартиры? Почему именно из этой, а не из другой? Может, официантка у тебя знакомая была? Может, землячка? Моркет, она специально приехала сюда из колхоза, чтобы вашему брату побеги устраивать? И Раю тоже поволокут на допрос, опять горение…
Молчит Ленька, голову опустил. Молчит крепко, вглухую. Никогда он не скажет этому гаду, откуда штаны на нем, какую кашу он ел на воле! Скажи чего-нибудь по глупости, так Пустоваленко целую подпольную группу навербует, таких людей сведет до кучи, что
«Откуда штаны и сапоги? А это я уцепился за попутный кузов, тот как раз прибуксовал на льдистой колее, я и влез! А там угол лежал, в кузове… («угол» — это, по фене, чемодан, это кум понимает без перевода…) Ну вот, а в том углу и была вольная одежда. Точнее, тряпки вольного образца! И все. Скажет: «Врешь ты, Сенюткин, урюк сушеный!» Надо сказать весело, хамовито: «Соври лучше, гражданин следователь!»
Молчит Ленька, в носу пальцем ковыряет, как дурачок.
— А кто тебя последний раз осматривал там, в зоне?
— А я знаю? Без памяти был. Сорок один градус еще с утра намерили эти коновалы!
Лень Пустоваленко возиться в поздний час с этим окурком, а то он бы вытряхнул из него правду. Да уж спать пора, ночь… И кое-какие дополнительные детали уточнить не мешает. Уж больно жаль куму Дворкина терять, свой же человек!
Ладно, на сегодня хватит. Нажал кнопочку под столом, вызвал тюремного вертухая.
— В десятую его!
13
В десятой камере рыл восемь на Леньку уставились, хотя она рассчитана по нормам всего на четверых. Тут, как говорится, и на нарах, и под нарами…
Два фраера — по пятьдесят восьмой, один — саморуб (саморубов тоже теперь судят как саботажников), остальные — бандиты.
В почетном дальнем углу на нарах — именитые люди: Тимка Середа и Лухинин — Медный Лоб. Про них Ленька много слышал, за каждым много дел, сроков, побегов и прочего.
Тимка Середа — бацилльный, сухонький, с бугроватым шрамом на морде, медвежатник в прошлом, специалист по несгораемым шкафам. Высокого класса. Аристократ. И пузо у него крест-накрест порезанное ножом, это Леньке точно известно. В тридцать шестом еще, при произволе, резался Середа на глазах начальства от несправедливости. Но пузо ему зашили, йодом смазали, чин чинарем. Помирать по собственному желанию у нас не положено.
Плечи у Середы узкие, грудь куриная, и на теле никаких наколок-татуировок, но все знают его: вождь, пахан, чье слово непререкаемо.
Другое дело — Медный Лоб. Этот и горлом берет, и во рту — фикса, и кулачищи — как у Драшпуля на штрафном, а почету того нет. Этого можно и послать иной раз. Медный Лоб — кличка за себя говорит.
Лежат они в углу, как два злых змея, молча ногой указывают, что и кому нужно делать по камере, и все им подчиняются. Пол мыть и парашу на палке выносить Середе и Медному Лбу «не положено», а положено им кастрюлю с баландой и хлебные пайки получать из рук дежурного вертухая на всю камеру один раз в день. Вся гуща из кастрюли и горбушки поинтереснее — за ними. Когда Середа принимает кастрюлю в обе руки, то Медный Лоб орет панически: «Не расплескай!» — это чтобы наверху жиже было.
А хуже всего достается, конечно,
Но Леньке-то не страшно. Он еще покуда не «фашист» и не ссученный, свой в доску.
Подошел, рассказал вождям, за что попал в тюрягу. С подробностями, но так, чтобы не приплетать к делу посторонних. Как на морозе чуть не околел.
— Во бля! — обрадовался чему-то и заржал Медный Лоб.
— Дворкина уже захомутали, — спокойно и задумчиво сообщил Середа, который всегда и все знал раньше других. — Днем притаранили, в девятой, рядом… Пойдет, сука, с тобой по делу через семнадцать.
«Через семнадцать» — значит, по пункту 17 Уголовного кодекса, то есть за соучастие… Присел Ленька на краешек нар, задумался. Соучастие — в нем? Какая гадина все это выдумывает? А? Люди добрые, заступитесь!
Слышит: тук, тук, тук — тихонько в стене. Заработала тюремная азбука, телеграф.
Бацилльный Середа молча приставил кружку донышком к стене, ухом приник. Медный Лоб — рукой на всех: тише, черти!
Послушал Середа, сложил в уме точки и тире и отбросил кружку.
— Дворкин тоже с допроса вернулся, на санитара все сваливает… Как фамилия-то у санитара, что-то неразборчивое? — скосил глаза в сторону Леньки.
— Блюденов, — сказал Ленька.
— Во бля! — подивился такой фамилии Медный Лоб.
— Так что он, лепила ваш? Серый фраер? — спросил Середа.
— А хрен его знает…
Тимка Середа не глянул даже на Леньку, лег на спину, локти выставил, а ладони под голову. И глаза в потолок уставил, покусывает губу, думает-решает.
Он — политический глава всей хевры в Коми, вождь большого хурала, голова. Он должен вникать во все, разбираться в каждой мелочи, свое слово говорить, иначе порядка в бараках не будет, а значит, и авторитета.
— Ну, так что? Может, темную ему ночью? — счел нужным Середа посоветоваться с Ленькой.
Ленька испугался. Он вообще побаивался мокрых дел.
— А ну его! Мелкая собачка, — отмахнулся Ленька находчиво, не уронив чести.
Середа бацилльно усмехнулся.
— Тогда, значит, небольшой камерный концерт ему. Под парашей. — И приказал Медному Лбу: — Отбей приказ. Токо тихо, не развали стену.
…Утром, едва вернулись соседи с оправки, звякнул на двери засов, возникла за стеной какая-то возня, рев, глухие удары в днище оцинкованного бачка и, наконец, громкие вопли самого Дворкина… Ленька мог запросто представить себе, что там происходило.
Как только дежурный запер камеру, блатные сразу накинули пустую парашу на голову Дворкина и, придерживая ее за ручки, начали лупить кулаками сверху в днище, тем самым попадая по голове лепилы. Он, конечно, пытался сначала вырываться, а потом уж заорал благим матом.
Коридорный дежурный забегал, торопливо отпер двери. Разогнал «камерный концерт». И тут же позвал тюремного врача: Дворкин оказался без сознания.
На следующую ночь Леньку трясло на полу, раскалывался череп, снова появилась железная распорка в груди, трудно стало дышать. Попросился в санчасть. Доктор в белом халате, по виду из контриков, дал шесть белых таблеток на три приема. Сказал, что пройдет.