Без покаяния
Шрифт:
Нынешнее судебное следствие он провел в десять минут. Провел так, чтобы не вдаваться в существо события, которое иначе как скандалом не назовешь, — по нехитрой схеме:
а) Была ли опермолния о побеге? Безусловно, БЫЛА.
б) Каким образом з/к Сенюткин проник за зону? ПРИТВОРИЛСЯ УМЕРШИМ, возможно, не без договоренности с санитаром.
в) Где и когда был задержан? В ГОРОДСКОЙ ЧЕРТЕ, то есть там, где заключенному, тем более подконвойному, быть НЕ ПОЛОЖЕНО.
Все!
За пределы этих вопросов выпускать
— На основании вышеизложенного суд ПРИГОВОРИЛ!..
И — паузу еще делает, подлюга. Дыхание переводит, очки поправляет, чтобы мороз продрал тех, кто внизу, на скамье. Дикцией своей любуется!
Конечно, баритон крепенький! А ты мне поручи зачитать твой смертный приговор, я посмотрю тогда, как мой невзрачный голосишко для тебя прозвучит и как повлияет. Он прогремит как иерихонская труба перед концом света!
— …Суд приговорил: заключенного Сенюткина Леонида Ивановича, он же Мороз, он же Синицын, по статье 58–14, к высшей мере наказания — расстрелу…
Ленька ослеп и оглох, у него заложило уши, на голову ему опрокинули чугунный артельный котел, похожий на каску, и бьют по этому котлу березовой чекушей. В глазах туман, ничего нет кругом, только звериные морды наплывают одна на другую, как во сне, и слабый скрипучий голос из преисподней:
— …К высшей мере наказания, расстрелу, но…
А, черт с тобой, какое там «но»! «Но» — это скорее всего к Блюденову относится! Вот он стоит рядом — ни жив ни мертв, трясет дряблым пузом и косится на Леньку, как на лютого врага. Не хочет подыхать, сволочь, даже в свои сорок восемь лет, а Леньке-то всего восемнадцать…
Что же вы делаете, людоеды проклятые? Нельзя меня убивать!
— …но, учитывая…
Скрипит голос из преисподней, тянет жилы до конца:
— …учитывая юный возраст подсудимого, а также особый характер обстоятельств побега, а также то, что подсудимый не старался скрыться за пределы района или проникнуть в вагон железной дороги, суд находит возможным заменить…
Ленька прозрел вдруг, звериные морды сменились какими-то лицами. Поковырял грязным пальцем в правом ухе, потом в левом, весь подался вперед к красному столу.
— …Заменить десятью годами лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях. Меру пресечения оставить прежнюю — содержание под стражей…
Что такое? Жить, что ли, будешь, Сенюткин? Вот так номер!
Короче, упал Ленька задом на скамью, потерял-таки равновесие.
Ближний конвоир молча поднял его за шиворот, поставил на ноги, как и положено.
Как в счастливом сне слышал еще Ленька, что Блюденову по той же статье, но — через 17 — как за соучастие, тоже ввалили десятку, но это уже не трогало его радостно трепетавшей души.
Судья прочел еще какое-то «частное
Жив! Жив! Заменили вышак? А? Не будут шлепать, жить будешь, парнишка! Будешь на солнышке греться летом, иван-чай варить, горбушку жевать, горячую баланду с хлюпом хавать, тайные песни Ваньки-Гамлета слушать, на трассе вкалывать с радостью! Жизнь!..
Вот так «Палачев»… А Ленька думал, что он и не человек вовсе! И опять он ошибся с приятностью для себя, опять он чем-то пришелся по душе судье, и тот посчитался и с возрастом подсудимого, и с особым характером побега…
Блюденов рядом хмуро как-то крякнул, будто тяжелое бревно на плечи взвалил. На морде у него — тоска. Смертная.
Короче, ты-то чего возрадовался, Сенюткин! Вовсе ты малолетний сопляк, что ли? Ничего не понял? Ведь десятку тебе отвалили, полную катушку намотали! По «фашистской» статье! «Фашистом» и ты стал, пацан… А за что?
За что?
Ты понимаешь, как они все это здорово окрутили, оформили? Видимость какую создали, будто все у них по-человечьи, все тютелька в тютельку с законом и даже пролетарской моралью!
Не так ли они в тридцатом и твоего отца во враги записали по «фашистской» статье? Припомни-ка! Если, конечно, сможешь…
Мертвая зыбь…
Ну, ладно. Теперь — пускай так, а вот дальше-то как? Как в такой житухе дела повернутся завтра? Не перекусаемся ли все, как бешеные собаки?
Улеглась радость. Ладони вспотели от страха, разные длинные мысли в голову полезли…
— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — закончил читать судья приговор и повысил свой надтреснутый голос: — Подсудимые, вам понятен приговор?
Оба стояли молча, омертвев; Ленька в конце концов сдержанно кивнул в ответ.
Понятно. Чего уж понятнее…
15
А на дворе уже март.
Вывели из камеры Леньку на свет Божий — он ослеп. Солнце шпарит по третьей усиленной норме, снег пылает, как плавленое стекло, воробьи орут на зоне, — сразу видно, что к теплу идет.
Летом иван-чай пойдет, лафа!
Но рассуждать некогда: за вахтой кузовная машина ждет.
— Залазь!
Перекинулся Ленька через борт, сел к кабинке поближе. За ним Блюденов кряхтит.
Два стрелка пожилых, по-русски плохо разумеющих, влезли с карабинами следом, отогнали Леньку от кабины в дальний угол, лохматые воротники тулупов подняли торчком и на Леньку с Блюденовым — дула:
— Щи-деть, за борт не хватать! Бе-на-мать!
Им-то, конечно, терпимо в открытой машине. Тулупы овчинные! А про то, как одет Ленька в эту дорогу, по сезону ли ему дареная телогреечка, надетая прямо на исподнюю рубаху, про то никто не спросил. Только старший конвоир молитву прочел по уставу: «В пути следования — не разговаривать, не вскакивать, шаг влево, шаг вправо считается побегом. Конвой-применяет-оружие-без-предупреждения!» А то как же! Конвой шутить не любит!