Без лица
Шрифт:
— Передай привет Оксфорду. Скажи, что я скоро приду и сожгу там все дотла.
С этими словами Пол Гертлер уезжает. Джонатан возвращается в кабинет и смотрит на освободившийся стол, полупустую книжную полку. Редко когда он чувствовал себя таким одиноким.
— Орхидеи, — говорит доктор Ноубл, — могут принимать различные формы.
Со времени исключения Гертлера прошла неделя, и он обматывает проволокой деревянный чурбан, чтобы сделать опору для нового эпифита.
— Кроме того, они могут казаться разными видами. Это отражено в их народных названиях, основанных, как это часто бывает, на воспринимаемом сходстве, связи между цветком и каким-то другим аспектом
Джонатан передает ему секатор.
— С другой стороны, некоторые орхидеи — активные обманщики. Разновидности кориантеса заманивают насекомых притягательными сексуальными ароматами, запирают в себе и выпускают только тогда, когда те нагружены пыльцой. Цветок жестоко манипулирует желаниями маленькой мушки в собственных целях. Декадентская красота. А над всеми стоишь ты, мое золотце, так элегантно и так бессовестно.
Что-то падает и разлетается на куски. Джонатан нечаянно смахнул на пол цветочный горшок.
— Неловко, Бриджмен, — говорит доктор Ноубл, качая головой.
Джонатан опускается на колени, чтобы собрать черепки. Копошась возле коричневых поношенных оксфордских ботинок Ноубла, он соображает, что эта речь была адресована не ему, а ящику, стоящему перед ними, — точнее, его небольшому обитателю с яркими желто-красными лепестками.
— Ophrys apifera, более известная как пчелиная орхидея. Да, моя дорогая, разумеется, я о тебе. О тебе, точное подобие самки пчелы, готовой к оплодотворению. О твоем соблазнительном аромате. Он помогает тебе надуть бедную рабочую пчелку, мечтающую о любви. Помогает заманить ее вовнутрь.
Ноубл отрывает взгляд от маленького цветка и наклоняется, чтобы посмотреть, как Джонатан возится на полу.
— Мы не рождены, мистер Бриджмен. Мы сделаны. Я, к примеру, не всегда чувствовал себя предназначенным для педагогической службы. Я происхожу из поколения девяностых — и все мы такие. Парниковые цветочки. Мы жили ради искусственного рая, экзотики, чудачества. И все же, когда мне стало ясно, что образ эстета от себя уже ничем не отскоблить, я вошел в классную комнату. И вот я здесь, мистер Бриджмен. Вот я здесь.
Он вновь обращается к пчелиной орхидее, с восхищенной нежностью поглаживая роскошную лженасекомовидную нижнюю губу цветка:
— Зачем бороться за натурализм? Вот что нас интересовало. Истинное искусство никогда не отрицает себя. Кстати, Бриджмен, мистер Хоггарт намекнул мне, что не очень рад видеть тебя в своем Доме. Он убежден, что вы с Полом Гертлером оказываете дурное влияние на остальных. Что ты на это скажешь?
— Сэр, я ничего дурного не делал. И Пол ничего.
— И Пол тоже ничего не делал. Гертлер ушел, Бриджмен. Возможно, он найдет себе где-нибудь более подходящее место. А что касается ничегонеделания, в этом, вероятно, вся проблема. Недеяние порождает все виды зла. Когда у нас есть время для размышлений, мы наиболее уязвимы. Ты интересный случай, Бриджмен. По крайней мере, я так считаю. Мистер Хоггарт со мной явно не согласен. Как бы то ни было, ты должен попытаться кое-что скрыть и тщательно поработать над тем, чтобы вписаться в команду.
— Я…
— Предлагаю крикет. Вот что я отвечу мистеру Хоггарту. Так как место в университете тебе уже гарантировано, непосредственная цель твоего пребывания в
Он вздыхает и замолкает, уложив голову на руки. Через некоторое время он начинает тихонько плакать, сидя на своей рабочей табуреточке. Джонатан смотрит на него, переминаясь с ноги на ногу. Лучше уйти, решает он, и выходит на цыпочках. Доктору Ноублу явно есть о чем подумать.
Крикет — спокойная игра, но приводит к неожиданным последствиям. Когда Джонатан выходит на поле в первый солнечный день триместра, у него слезятся глаза, а из носа текут обильные бесцветные сопли. И глаза, и нос вскоре краснеют, рукава белой рубашки становятся липкими и мокрыми. День превращается в пытку. Джонатан не может сконцентрироваться на игре, которая происходит как будто за несколько миль от него, за водянистой дымкой. Когда его вызывают к черте, первый же мяч бьет его по ногам — настолько он погружен в собственные переживания. Возвращаясь к павильону, он срывает беспорядочные аплодисменты со стороны команды противников, которые топают ногами и ухмыляются.
Аллергия — совершенно новое для него впечатление. Она приходит внезапно, как будто английская сельская местность берет реванш, доказывая тем самым, что есть люди, которые принадлежат ей. Люди, которые могут изображать из себя что угодно, но тело их выдаст. С течением триместра он начинает панически бояться субботних игр. Ему приходится отсиживаться в комнате с книжкой, изобретая травмы руки или (в этом полезной оказывается Индия) приступы лихорадки. Естественно, что его успехи на поле кошмарны, и ему практически не грозит быть включенным в команду.
Крикет необходим, но крикет невозможен. Тупик. Этот гордиев узел разрубает историк Фокс.
— Писец, Бриджмен. Монах в скриптории. Ты будешь летописцем.
Так Джонатан становится секретарем соревнований и сидит на ступенях павильона с журналом учета на коленях и стопкой пронумерованных металлических табличек у ног. Когда его оставляют в покое, аллергия таинственным образом ослабевает, и он даже начинает получать удовольствие от игры. Запись процесса похожа на медитацию. Он чувствует, будто нашел свое место в мире крикета. Не внутри и не снаружи, не участник и не отстраненный зритель, он становится мелким записывающим божеством, наблюдающим за действиями остальных с хладнокровной сосредоточенностью, помечая их точками или фигурками в разлинованой книге. Не принимая ничью сторону, он смотрит на людей с расстояния, подмечая, как они пасуют — выбивают мяч из игры, отклоняются от направления, перехватывают, — как они делают победоносные шестерки и четверки, объединяя шесть доминошных точек идеально сбитых мячей в единую M или W.