Без лица
Шрифт:
Проблема греческого (его отсутствия) поднимается, обсуждается и сбрасывается со счетов. Небольшое затишье, затем приходит весть о том, что нескольких учеников доктора, среди которых и Джонатан Бриджмен, будут ждать в Варавве на осенний триместр. Установленный правилами ящик кларета переходит из рук в руки, и доктор Ноубл садится писать поздравительные письма родителям и опекунам.
Жизнь Джонатана — легче воздуха, траектория его взлета — уверенная и идеальная дуга. Однажды вечером запыхавшийся «шестерка» стучит в дверь его комнаты:
— Привет,
Джонатан, в роли высокомерного старшеклассника, откладывает книгу и вздыхает с бесконечной тоской:
— Что там еще?
— Директор велел сказать: к тебе приехала двоюродная бабушка, ждет в его кабинете.
Он думает, что ослышался.
— Моя кто?
— Двоюродная бабушка, Бриджмен. Прости, я что-то не так сделал?
Гертлер драматически бренчит на гитаре.
— Что-нибудь не так, Джонни?
— Нет.
— Я не знал, что у тебя есть бабушка.
Не знал этого и Джонатан. Мистер Спэвин никогда о ней не упоминал. Он думал, что в живых у него нет ни одного родственника. Как это сказал другой Бриджмен? Последний в роду, старина. Он издает низкий стон. Надо было предвидеть: что-то подобное могло случиться. Он должен был подготовиться. Стараясь не терять ясности мыслей, он вытаскивает «шестерку» из комнаты и ведет его по направлению к квартире директора, приказывая повторить в точности, что директор сказал. Точные слова. Точно. Он постоянно забывает дышать. Мальчишка скулит: ничего, Бриджмен, честное слово — и Джонатану приходится тащить его за собой волоком. Тот спотыкается о его начищенные черные ботинки. Бриджмен, я ничего не делал, говорит «шестерка»; Бриджмен, он ничего не говорил, ой, Бриджмен, мне больно; и так всю дорогу до двери директора, где Джонатан наконец примиряется с тем, что мальчишка ничего не знает, и пугается еще больше, настолько, что почти готов обмочиться. Так что он выпускает пацана, и тот бросается наутек, потирая руку и повторяя «Ой, Бриджмен».
Джонатан стучит в дверь и немедленно жалеет об этом, потому что ему открывает экономка директора и проводит прямо в гостиную, прямо туда, не заставив ждать ни минуты. Весь его мозг, все его тело вопят «Не так быстро!», но вот она уже сидит, пожилая леди, завернутая в довоенный креп, и на голове, по форме похожей на картофелину, красуется шляпа с заплесневелыми цветами. Эта голова обладает мелкими чертами лица и крохотными глазками, которые являются безошибочными генетическими признаками Бриджменов. Настоящая.
— Добрый день, юный Джонатан, — говорит бабушка.
Образ предыдущего Джонатана Бриджмена давно уже стерся из его памяти. Ему часто кажется, что Бриджмен и он всегда были одним и тем же человеком. Присутствие бабушки моментально лишает этот обман любой реальной начинки и вместе с тем отнимает у него, Джонатана, личность, аниму, способность говорить и действовать. Он стоит у дверей, не в силах сделать шаг в комнату, открывая и закрывая рот в мертворожденной попытке быть очаровательным. Ее глаза фиксируются
— Добрый день, бабушка, — в конце концов осиливает он.
— Бабушка Бертильда, — неласково ворчит она. — Ты меня не помнишь, конечно. Подойди и поцелуй бабушку.
Когда он нагибается к напудренной щеке, в нос ему ударяет резкий затхлый запах, идущий от ее одежды. Невольно он представляет себе, что она постепенно мумифицируется в этом наряде.
— Джонатан, — с любопытством разглядывая его, произносит она, — должна тебе сказать, что ты не похож на нашу линию. У нас, Бриджменов, господин директор, сильные лица. Саксонские лица.
— Как интересно, — вежливо говорит доктор Ноубл. — Не хотите ли чаю?
— Чаю? Да как вы только могли… ведь это сгубило его отца! Трагедия! Тоже мне, чаю.
— О, разумеется. Я прошу прощения.
Доктор Ноубл находит визит бабушки почти таким же мучительным, как и Джонатан. Помимо запаха, есть еще недисциплинированные гласные, разнузданно выскальзывающие из-под ее нёба, а также дурацкая привычка шуршать и потрескивать накрахмаленными юбками, ерзая на стуле. Несмотря на то что она — женщина, едва ли у нее цветочное происхождение, не говоря уж об орхидности. В самом деле, ничего приятного в ней нет.
— Ты и на мать свою не похож, — говорит она, прищурившись на мальчика, стоящего в дверном проеме. — Бедная малышка твоя мать, если судить по фотографиям.
— Фотографиям? — слабо говорит Джонатан.
— Да. Вот фотография, на которой есть ты.
Она начинает копаться в своей вместительной сумочке, вытаскивая оттуда носовые платки, бутылки с лекарствами, зловещие парикмахерские ножницы и разнообразные другие личные вещи, складывая их в кучу на столике доктора Ноубла.
— Ах, вот же она.
Она предъявляет потрепанный семейный портрет. Пухлый картофелелицый младенец сидит на колене боле шейной молодой женщины, картофелелицый молодой человек слегка опирается о спинку ее стула. Глазки-пуговички младенца обвиняюще смотрят из рамки.
— Ты был таким хорошеньким крошкой, — говорит бабушка Бертильда.
— Да, — хрипло шепчет Джонатан.
— Знаешь, я ведь практически вырастила твоего отца. Его любимая родственница — я полагаю, он тебе рассказывал?
Поскольку Джонатан не отвечает, она сама рассказывает одну историю, подробно излагая, как именно старший Бриджмен сидел на коленях Наны и как Нана давала ему отпить глоточек джина, как взрослому.
— Как мило видеть вас вместе, — говорит вежливый доктор Ноубл. — Воссоединение семьи. Должен сказать, мисс Бриджмен, меня удивило то, что у Джонатана есть семья. Его делами управляет стряпчий.
Бабушка Бертильда несколько меняется в лице.
— Да, — говорит она.
Ноубл принимает вид, который, если бы существовал Справочник корректных выражений лица для джентльмена, иллюстрировал бы статью «Подозрительное». Многозначительно шурша юбками, бабушка Бертильда ерзает взад-вперед по стулу.